За то, что он, зачатый в мраке,
поверил в свет.
За то, что там, где бес итожил
одно из двух.
Он выбирал, но вспомнил всë же,
что третий – дух.
«Когда московский дождик моросит…»
Когда московский дождик моросит,
я улыбаюсь, помня, как когда-то
меня учил смиренью одессит,
а выдержке – днепровские ребята.
Приехав из Одессы, как-то раз —
старик сказал: «Уже не та Одесса…»,
и я дослушал медленный рассказ,
не проявив к рассказу интереса.
Старик ушёл, распахнутый в сирень,
и выпал снег холодный и ненужный —
я по нему топтался целый день,
пытаясь вспомнить кожей ветер южный,
прибоя шум, ракушки на песке —
как будто нам дано однажды снова
с ним говорить на русском языке,
и понимать друг друга с полуслова.
«Когда-нибудь, когда…»
Когда-нибудь, когда
не будет ничего.
В разбитый Будапешт
войдëт озябший Будда.
И камни не поймут
учения его.
И треснет под ногой
вчерашняя посуда.
И крохотный фрагмент
еë преломит свет,
и преломлëнный свет
источник свой забудет.
Но Будда знал всегда,
что будущего нет —
что будущего нет
и никогда не будет.
И потому ему
позволено дойти
из самого конца
до самой середины.
Последний человек,
столетний карантин,
сгоревшая звезда,
целующая льдины.
«Всё живое мгновенно и тонко…»
Всё живое мгновенно и тонко —
но тягучи желанья твои.
Приюти в своём доме котёнка —
накорми его и напои.
Пусть останется он в твоём доме —
ведь в конце от тебя самого
ничего не останется, кроме
глаз замёрзших котёнка того.
Белый ангел опустится ниже
и потом на великом суде —
он задумчиво скажет: «Они же
не оставили Бога в беде…»
И усталые вечные судьи
растворятся в космической мгле.
И появятся новые люди
чтобы Бога искать на земле. 
