«Машины о любви не знают ничего…»
Машины о любви не знают ничего,
а люди знают, но не больше, чем машины.
Я столько жизней шел до сердца своего —
скрипели шестерни и плавились пружины.
Мне холодно. Я сон увидел – и во сне
я на один лишь миг вдруг понял – всё едино:
и люди на холме, и радуга, и снег,
потухшая звезда, целующая льдину.
Прошу тебя согрей меня своим теплом —
иначе мне живым не стать на этом свете.
Я сон увидел, в нём в квартире за стеклом
всю ночь горел ночник, и мирно спали дети.
«Это в новостях не показали…»
Это в новостях не показали —
камера от этого искрит:
мальчик на разбомбленном вокзале
с кем-то невесомым говорит.
Пляшут как чумные ватты, омы —
воздух превращается в желе.
И кивает кто-то невесомый,
и уходит в вечность по золе.
Говорят, что истины просты и
нечего зазря узлов вязать,
но глядят на мальчика святые
и не знают, что ему сказать.
«На праздничном столе…»
На праздничном столе
цыпленок табака.
Над крышей Бог в золе
испачкал облака.
На веточке птенец
и суть его проста.
Мы празднуем конец
Великого поста.
Приняв благую весть
от радостных жрецов —
мы снова станем есть
друг друга и птенцов.
Тебе дарован слух,
чтоб различить в тиши,
как засыпает дух
под пение души.
«Люди у стенки клянутся, что больше не будут бить…»
Люди у стенки клянутся, что больше не будут бить
безоружных ни в чем не виновных людей. Их убивает
Гевара, мечтавший стать Буддой, ради порядочной
жизни для их же детей. В бункере сыро – на стенах
обильная плесень. И застрелиться – да век уж не тот
на дворе. Галстук на шее вдруг стал чужероден и тесен.
Мальчик застыл над отцовскою рыбой в ведре.
«Они ни в чём не виноваты…»
Они ни в чём не виноваты —
они живут совсем другим.
Они листали сны, когда ты
мусолил гимн.
Сюжет, положенный в основу —
на постановку компромат,
ведь в Книге Книг нет даже слова
про автомат.
Тебя убил в одной из Ливий —
брат местного барыги – он
тобою стал, и стало имя
вам – легион.
Твое простреленное тельце 
