до целых армий разрослось —
толпа идёт убить индейца —
ей правит злость.
Индейцы видели, как скачет
по небу красная луна.
Я слышу, как поёт и плачет
моя страна.
«Индеец из племени Майя…»
Индеец из племени Майя
смотрел, как стекает вода
по стёклам пустого трамвая,
идущего в никуда.
Наряд его был размалёван,
сиял над макушкою нимб…
И, словно в стихе Гумилёва,
плыла его жизнь перед ним.
В том месте, где раньше был Лейпциг,
а может Монако какой —
ему улыбались индейцы
с какой-то славянской тоской.
Озера, поросшие тиной,
высотка с табличкою МИД,
и в сердце огромной пустыни
обломки родных пирамид.
Над ними, как древние духи,
считая копейки в горсти,
по воздуху плыли старухи
из сельских своих палестин…
На месте, но словно куда-то,
где примут должок за своих —
шагали шеренгой солдаты,
по родине, предавшей их.
И нежные дети играли,
не зная про смерть и долги…
И ехал трамвай по спирали,
свои расширяя круги.
«Христианство с ведами…»
Христианство с ведами —
что эфир с помехами.
Лёд трещал под шведами —
затрещит под чехами.
Милые, хорошие —
нету вам доверия.
Продались задёшево —
лопнула империя.
Лопнула, прихлопнула —
кончилась симфония.
Покатилась по полу
пятая колония.
Пятая, помятая —
а шестой не быти тут.
Счастье пахло мятою —
его с корнем выдерут.
Выдерут, да выкинут —
малость, да уколятся.
Вот те пряник, вот те кнут —
русская околица.
Вынырнут, отдышатся
в небе чада Божия…
Что за песня слышится?
Не пою чего же я?
«Выше неба твоего…»
Выше неба твоего
лишь её ладони.
Я не понял ничего 
