Алексей Серов – Жизнь не так коротка (страница 60)

Илья слышал и не слышал его. Все его внимание сейчас было сосредоточено на нем самом. Он чувствовал, как его ноги, начиная от бедер, стали медленно гореть. Пламя распространялось, словно по венам вниз тек горящий спирт.

— Что это такое?..

Не вода это была, а полкило водки, наверное, замедленно думал Илья, совершенно подпавший под власть странного старика.

— Это хорошее, — сказал человек. — Расскажи-ка мне, Илюша, чем ты хочешь в жизни заниматься?

— Я хочу людей учить, — сказал Илья, послушно выдавая старику свою главную тайну. — Я документы подал в пединститут. Мама Света не знает еще.

— Молодец! Вовремя! Все вовремя! Вот и будешь людей учить, Илюша! Будешь! Это самое главное. Только не бойся. Главное — не бояться…

Ноги горели уже так, будто кто-то расцарапал их и посыпал молотым красным перцем.

— Что ты сделал со мной, старик?..

— Не бойся, Илюша, все будет хорошо! А ну-ка, попробуй пошевелить пальцами.

Илья перевел пьяный взгляд на пальцы своих босых ног, которые он совсем недавно массировал с такой безнадежной энергией, и увидел, что они зашевелились.

— Что, заработало? — спросил бродяга, которому с улицы не было видно. — А согнуть можешь?

Илья осторожно подтянул к животу ногу, послушно согнувшуюся в колене — сначала правую ногу, потом и левую.

— Вот видишь, сынок, красота-то какая!

Илья неожиданно разревелся.

— Я боюсь, я не хочу… Давай, делай обратно! Мне и так здесь хорошо!.. — крикнул он, томясь, с какой-то смертной мукой в голосе.

— Обратно ходу нет, — сказал старик. — Говорю же, главное — не бояться. Ты ж хороший парень, чего тебе бояться-то? Хотел людей учить — вот, в институт пойдешь… настоящая жизнь начнется, парень.

Ноги у Ильи горели все сильнее.

— Хватит сидеть-то, — сказал старик. — Вставай. Принеси мне еще воды. А то выпил все…

— Что ты сделал со мной, колдун?..

Пошатываясь, Илья встал на ноги и, едва не упав, схватился за стену. По этой стене он и двинулся опять на кухню. А когда вернулся с полным ковшом обратно, старика на улице не было. Как сумел он исчезнуть столь быстро на своем потертом костыле — этой загадки Илья никогда не разгадал.

А ноги-то у него пошли, пошли…

И однажды ночью, молниеносно сбежав с горы, он сильно оттолкнулся ногами от края обрыва, долго летел, и, наконец, тугой пятнистой щукой вошел в привычное, сладостное, податливое тело реки.

Вавилон. Повесть

1. «На день рождения коллеги засыпали меня подарками. Мелкими, бессмысленными. Всего их многовеликолепия, пожалуй, и не упомнить мне. Но были, например, среди подношений пластмассовые настенные часы китайского происхождения, работающие от пальчиковой батарейки; неизменный презент для мужчин: теплые носки, особенно нелепо выглядевшие по июльской жаре; ручка-фонарик; собрание сочинений Агаты Кристи в потертой мягкой обложке (издание перестроечных времен); зажим для денег…

Перечислять всё долго, да и не нужно. Важно лишь, что среди прочих артефактов оказалась вот эта записная книжка — плоская, бездарная в своей убогой рациональности, но голодная до чернил. Однако, увидев книжку впервые, я сразу жестко решил, что страницы ее навсегда останутся нетронутыми, ненасытными. Существует такая категория подарков — они, по происхождению своему, изначально не годятся для серьезного дела.

Я стал носить ее в кармане случайно: сунул и забыл. Она настолько мала и скромна, что никак не напоминает о своем существовании. Но при моем-то мелком и аккуратном почерке, думаю, в этой книжке могла бы уместиться приличная повесть».

2. «В наших карманах, между прочим, постоянно живут вещи, которые там не должны находиться, — и живут, бывает, годами. В кармане моей старой джинсовой куртки долго квартировал один-единственный грецкий орех, устроившийся среди потрепанных троллейбусных талонов — до того иссохший, что напоминал уже какой-то каменный уголек. И еще рядом с ним лежал, бог знает для какой надобности, небольшой обрезок медной трубки. Каждый раз, залезая рукой в карман, я напоминал себе, что барахло нужно поскорее выкинуть, но не решался сделать это немедленно. Да и жалко было — привык; казалось мне, наверное, что если выкину эти безделицы вон, то лишусь чего-то важного в жизни.

Когда же и в самом деле пришлось вытащить их из кармана (старой куртке решительно потребовалась стирка), то, глядя на эти предметы, я чего-то — непонятно чего даже — испугался всерьез. Бросил их поскорее в мусорное ведро, а куртку раз и навсегда выстирал. Вот и с книжкой такая история… Не думал, что она пригодится когда-нибудь.

Однако недавно мне потребовалось записать адрес и телефон объявившегося через много лет старого знакомого; столкнулись на улице глаза в глаза, не уклониться… он, смотрю, седенький уже, хромой, с палочкой… а ведь ровесники! пришлось стоять на солнцепеке и произносить ненужные слова, совершать фальшивые бодрые движения, призванные убедить собеседника в твоем полном, всем на зависть, благополучии; потом выпить по кружке пива. За пивом выяснилось: мужик служил по горячим точкам, воевал, теперь на пенсии. Скучает. Не прочь бы заняться настоящим делом, но такого дела пока не видит. «Обращайся, — сказал он мне с улыбкой, — если надо кого-то взорвать». Конечно, именно такая надобность обязательно появится у меня в самое ближайшее время. Я кивнул и стал демонстративно охлопывать карманы в поисках какого-нибудь предмета, где можно было бы сохранить информацию, — хотелось поскорее отделаться от этой протухшей дружбы — и вдруг наткнулся на записную книжку. Не сразу и сообразил, что такое там лежит в заднем кармане брюк. Я извлек книжку, а Георгий (наконец-то вспомнил, как его зовут — Жора!) поделился авторучкой, и, значит, на очень короткое время у нас с ним опять возникло нечто общее. Адрес и телефоны были благополучно записаны (вот они здесь на самом верху первой страницы: домашний, рабочий, два мобильных — ряд бессмысленных знаков, за которыми просто ничего не стоит; и лицо-то друга уже снова начало стираться из памяти). Мы разошлись очень довольные, и у обоих, думаю, было только одно желание: никогда больше не встречаться».

3. «“Не следи за временем — следи за собой!”

Сегодня на улице придумал эту фразу, жаль было забывать ее. Себя я знаю хорошо: память у меня не железная, а, скорее, глиняная. Здесь и сейчас помню, а там и потом уже нет, развалилось яркое видение, рассыпалось, развеялось пылью по ветру. Поэтому все, что придумывается интересного, нужно обязательно сразу фиксировать. И я снова стал проделывать движения, хорошо известные в двадцатом писчебумажном веке, но уже отмененные в мобильном веке нынешнем — начал хлопать и гладить себя по карманам. Опять нашел эту потайную книжку, обрадовался ей.

Завелся в кармане и небольшой карандаш для полного удобства. Он женился на записной книжке — не исключаю, что ради ее жилплощади. Но осуждать его вряд ли стоит. Браки по расчету обычно крепки.

И теперь я оказался вроде бы во всеоружии перед миром, который ежедневно и ежесекундно водопадом льется на меня со всех сторон, так что и вздохнуть невозможно без того, чтобы не проглотить какое-то количество грязной воды. Маленькая записная книжка дает возможность противостоять миру… Нет, это неправильно — не противостоять, а осваивать его.

До сорока лет ничем таким я специально не занимался (вернее, баловался в далеком детстве, но бросил)… Словно пересек водораздел, за которым начинается иная жизнь, и эту книжку подарили мне не случайно… Кстати, так и не знаю, кого за это благодарить.

Что-то похожее было со мной несколько лет назад. Я увидел в магазине красивую дорожную сумку. Вряд ли смогу определить точно, чем она привлекла мое внимание. Хай-тек, минимализм, строгость… Я купил ее, почти не задумываясь. И вот удивительное дело: с тех пор стал часто разъезжать. Редко эта сумка пустовала. Можно подумать, я начал много путешествовать именно потому, что купил красивую дорожную сумку».

4. «Накануне дня рождения был в церкви — хотел точно выяснить, можно ли отмечать сорок лет, устраивать праздник. Многие считают, что нельзя. Плохая, дескать, примета.

Отстоял службу. Молодой попик крестился уверенно и даже щегольски, так, словно ордена себе на грудь привешивал. После я подошел к нему со своим вопросом, и он сразу начал наседать на меня, чуть ли не ругать, словно я в чем провинился. Учить стал, хотя самому-то, может, лет двадцать семь всего. В Библии, мол, ничего на сей счет не сказано, это просто суеверия, которым поддаются одни глупцы… В общем, я понял, что ограничений никаких нет. Я и сам так думал.

Вскоре попик немного остыл, мы поговорили с ним уже спокойно. Оказался нормальный мужик, зовут Глеб, бывший военно-морской офицер. Просто к службе своей нынешней он относился не менее ревностно, чем к той, прошлой.

Ценю таких людей.

Только бы не разочаровался он опять…

Я-то сам не то чтобы потерял веру в какие-то светлые идеалы или убедился, что нами руководят подлецы… Нет. Просто за годы своей работы я сумел почувствовать: все люди, независимо от пола или возраста, желают друг другу смерти. Это, конечно, происходит не напрямую, но подспудно чувствуется постоянно: в том, например, какими бывают лица наилучших подруг, сидящих за аперитивом, едва одна из них отвернется чуть в сторону; в том, с какой мягкой улыбкой товарищ выслушает твой рассказ о достигнутых успехах; в проклятьях, которые начальник шлет своему подчиненному, завалившему, казалось бы, верное дело… Взгляните на мать, тискающую своего ребенка в шутливых объятиях. Что-то слишком крепки эти объятья. Малютка уже посинел. Вот мать испуганно вскрикивает, если малыш удалится от нее на опасное расстояние — мне тут ясно слышен восторг человека, заглянувшего за край пропасти. Влюбленный юноша часто представляет себе свою девушку лежащей в гробу, и тогда сердце его сладко замирает: как я буду без нее?.. С кем?.. А она — мечтающая надеть красивое черное платье на его похороны, поставить на могиле любимого изящный памятник с ангелочками и долго предаваться медовой скорби?.. Потом уехать, безутешной, в дом отдыха и в первый же вечер познакомиться с кем-нибудь?..