Алексей Серов – Жизнь не так коротка (страница 59)

Это да, руки у меня сильные. Ну а как же иначе, если они у меня и вместо ног тоже. Станешь сильным.

Так что иногда приходится молодежь выгонять чуть ли не силой, вот этими самыми руками. Они бы тут хоть целую ночь сидели и болтали. Хорошая у нас молодежь на самом деле. За нее только взяться как следует.

В последнее время на эти вечера-посиделки ко мне стали приводить и довольно маленьких детей, так что уже приходится заранее задавать темы обсуждения, соблюдать некоторый возрастной ценз. Мама Света шутит, что я отбиваю у нее хлеб. Учитель школьный, дескать, должен заниматься этим, а не ты. А я разве против. Пожалуйста, занимайтесь. Так ведь не занимаетесь же… Учитель школьный. Почему обязательно школьный? Просто — учитель. Есть у тебя чему людей учить — учи. У меня вот вроде бы есть…

Мамочка моя милая…

Удивительно, какое глубокое, мистическое влияние имеет мать на жизнь любого человека. Пока она с тобой, ты все равно не можешь считать себя полностью самостоятельным и независимым, каких бы успехов ни добился, как бы высоко ни поднялся по общественной или карьерной лестнице. Даже если ты с матерью не в ладах. Даже если у тебя уже давно собственные дети, но где-то в задней комнате еще жива твоя старенькая высохшая старушка — ты сын, и ты не один. Мать за тебя в ответе. У нас в деревне недавно скончался один мужчина, ему было сорок семь, у него были и дети, и внуки. Так он перед смертью держал за руку свою мать и просил: «Мамочка, я не хочу умирать, сделай что-нибудь!» Да, она ведь привела его в этот мир, дала жизнь — поэтому должна знать, как избежать смерти… А потом ему стало совсем плохо, он понял, что уже все решено — и тогда выгнал всех, попросил позвать меня. Никого больше не хотел видеть. Попа в то время не было, и я сидел, говорил с ним до самого его конца…

Чую иногда в себе силу неимоверную. Наверное, многое я мог бы сделать. Наверное, мог бы. Не знаю. Но кажется мне так иногда. Это как в том моем сне: бегу с такой скоростью, что захватывает дух. И нельзя останавливаться, только вперед. Иначе до воды не достать.

Мама Света однажды оставила меня, маленького, во дворе, посидеть на лавочке, позагорать на солнышке. А я, недолго думая, шлепнулся в пыль и пополз к огромной чугунной ванне, что была врыта в землю по самые края возле старой нашей яблони. Уже тогда ползал на локтях весьма уверенно. Ванна была полна теплой дождевой воды, и я туда скользнул, как в родную стихию, почему-то страшно радуясь, но не зная еще, что человек под водой дышать не приспособлен. Захлебнулся и, удивленный, стал медленно тонуть, наблюдая угасающим сознанием, как красиво проходят сквозь зеленоватую воду и играют на стенках ванны солнечные лучи. Сейчас, в осмысленном возрасте, я бы сравнил эти лучи с золотыми нитями в ткацком станке, которые, невообразимо прямые, аккуратно ходят взад-вперед…

Вытащил меня все тот же старый Дик — засунул морду в воду, нащупал воротник рубашки и легко вытянул меня на сушу. Я кое-как отдышался, отплевался, но даже и плакать не стал, потому что страшно-то совсем не было. Однако мама Света поняла, что произошло, по моей мокрой одежде. «Ну, вот тебе и купель». Ругаться было ни к чему, наказывать некого, так все и затихло. Но воды я с тех пор опасаюсь. Умом опасаюсь, не сердцем. Плавать толком не умею, разве что барахтаюсь на мелкоте. Не с моими ногами нормально-то плавать. А плавать я ужасно хочу — нырять глубоко и свободно, как рыба, — может быть, даже больше, чем ходить. Такое дело…

В тот ясный апрельский день Илья, в солнцезащитных очках и по пояс раздетый, сидел возле открытого окна. Только что он закончил массировать ноги — привычка, внушенная с детства и совершенно бесполезная, но без массажа обходиться он уже не мог. Илья дышал свежим воздухом, загорал, впитывая прямые солнечные лучи, думал неизвестно о чем. Во всяком случае, точно не думал о том, что сегодня жизнь его круто изменится раз и навсегда. Он знать не ведал, что судьба уже медленно приближается к нему и до встречи с ней осталось не более пяти минут.

Вот из-за поворота показался человек высокого роста. Одет он был слишком тепло — толстая ватная куртка, желтые ватные штаны, наползающие сверху на валенки с галошами почти до самой земли, отчего ноги человека были очень похожи на слоновьи; на голове ушанка. За плечами его висел рюкзак. Все это было такое грязное, словно человек спал прямо где-нибудь возле дороги или в лесу. А почему, собственно, нет, если это был самый обыкновенный… Кто? Нищий? Бомж? Калика перехожий? И то, и другое, и третье. Шел человек очень медленно, никуда не торопился. Дороги уже просохли, снега давно нет, идти — одно удовольствие. Человек опирался на единственный старый костыль, очевидно, прошедший со своим хозяином немало. Костыль был под левым его плечом и при ходьбе отбрасывался несколько в сторону, описывая плавную дугу. Правая рука человека была свободна, и из кулака вился слабенький сизый дымок.

Когда человек подошел ближе, стало видно, что он уже очень стар. Может, лет семьдесят ему или сто. Но как-то вот шел, и даже довольно бодро.

Он поравнялся с домом, где в открытом окне сидел Илья, и, увидев его, прищурил слезящиеся от яркого весеннего солнца глаза. Илья зачем-то снял очки и сказал:

— Здравствуйте.

— Здравствуй, сынок, — ответил человек, продолжая внимательно разглядывать его. Нескольких передних зубов у него не хватало, и он слегка шепелявил. Борода и усы, сросшиеся в единый густой конгломерат, вокруг рта были словно обожжены.

— Тепло уже нынче, — сказал Илья, чтобы что-нибудь сказать.

Человек выставил костыль вперед, оперся на него руками и грудью. Сделал затяжку, выпустил дым и кивнул.

— Да, тепло. Весна, благодать… А воды попить дашь, сынок? Правда, я что-то запарился нынче…

— Воды? — переспросил Илья. — Подождите, дедушка, я сейчас.

Он внезапно исчез из поля зрения человека — всего лишь аккуратно слез на пол и взял курс на кухню. Воды принести ему не составляло труда, но на это требовалось чуть больше времени, чем понадобилось бы обычному тридцатитрехлетнему парню.

Когда он вернулся с ковшом чистой колодезной воды, человек по-прежнему стоял под окном, опираясь грудью на костыль, и курил свою спрятанную в кулаке сигаретку. Илья подал ему через окно ковш; человек принял его чрезвычайно бережно. Отпил несколько больших, жадных глотков и остановился отдышаться.

— А как зовут тебя, парень?

— Илья.

— Хорошее имя, хорошее, — сказал человек и стал снова пить — на этот раз неторопливо и сосредоточенно, Илья подумал уже, что придется нести ему еще ковш. — А ты что это ползаешь-то?

— Да ничего особенного, — сказал Илья. — Ноги не ходят.

— С детства? — спросил человек, утирая обожженный рот и не отдавая ковш назад. Впрочем, воды там было еще достаточно.

— Так точно, — весело сказал Илья. — Ну, а вы-то куда путь держите? В Приозерск, что ли?

— В Приозерск, — согласно кивнул человек, — оттуда, говорят, до Валаама доплыть удобнее всего. На Валаам пробираюсь, сынок. Всю Россию, понимаешь, пешком исходил, все святые места. Везде побывал, а вот там еще нет. А в Приозерске, говорят, причал есть…

— Понятно, — сказал Илья. — Здесь многие идут и едут в Приозерск, на Валаам. — Этот разговор начал слегка утомлять его своей бесцельностью, но человек что-то и не думал отдавать ему ковшик с водой.

— Значит, зовут тебя Илья, и ноги не ходят с детства. А ведь ты нездешний, парень?

— Нездешний, — согласился Илья, несколько удивившись этому вопросу.

— А мама у тебя есть?

— Есть.

— И зовут ее?..

— Зовут ее Света.

— Света, — кивнул человек. Он глубоко вздохнул и спросил с каким-то ворчливым подозрением: — И ведь она не родная мать?.. А тебе сейчас годика так тридцать три, наверно…

Илья чуть не свалился с подоконника от неожиданности.

— Ну да. А почему вы знаете?

— Вот где привел Господь увидеться, — пробормотал человек негромко. — Не зря я сюда столько лет шел, не зря…

— Откуда вы знаете? — повторил Илья.

— Тут, понимаешь ли, долгая история. Когда-то давно я одного там убил… Ну и отсидел. В общем, много там было всякого за десять лет. А потом меня выпустили, и я пошел пешком по Руси… Впрочем, это все неважно. На-ко вот, Илюша, испей водицы, — человек перекрестил ковшик с остатками воды и протянул его Илье.

— Спасибо, я не хочу, — содрогнулся Илья, только представив себе, как пьет воду, в которую опускались эти растресканные больные губы и грязные бродяжьи усы.

— А ходить ты хочешь? — очень тихо и очень серьезно спросил человек.

Илья молча посмотрел на него.

— Ходить хочу, — так же тихо и серьезно ответил он наконец. — Только не надо шутить со мной, дедушка. Я знаю, что этого не будет никогда.

— Не тебе это решать, милый, не тебе… Пей.

И, поскольку Илья не двигался с места, человек жестко сказал:

— Пей!!

Приказу, заключавшемуся в его голосе, Илья почему-то не смог противостоять. Он поднял ковш и, давясь и проливая воду себе на грудь, осушил его. Гипнотизер какой-то, что ли…

— Я ведь тебя вот таким маленьким знал, — сказал человек, раздвигая руки, как рыбак, показывающий пойманную им щуку не очень большого размера. Он улыбался и одобрительно притопывал, словно собираясь прямо здесь пуститься в пляс. — Мать у тебя хорошая женщина была, очень хорошая…