Алексей Савин – Мир сквозь призму данных. Данные от истоков до информационных технологий (страница 7)

Но здесь же кроется и вечное противоречие. Любой стандарт, любая реформа, упорядочивая, одновременно и замораживают, отсекают варианты. Они создают центр контроля, но порождают и периферию, инакомыслие, «ручной» код, который пишется в обход правил. И как только система хранения и стандартизации информации достигает своего апогея, возникает вопрос: а что, если эту систему… автоматизировать? Что, если снять с человека-писца, человека-хранителя бремя физического копирования и позволить машине тиражировать эталонный текст с безупречной точностью и невиданной скоростью? Эта мечта, эта потребность в новом, машинном горне для переплавки информации логично подводит нас к финалу части, а спустя некоторое время на сцену выйдут не писцы и летописцы, а инженеры и математики.

Часть 4. Слово и власть. «Историю пишут победители»

В третьей части мы проследили, как информация обретала прочные носители – от глиняной таблички до печатного станка, как её научились стандартизировать и хранить в библиотеках. Но чем совершеннее становились инструменты фиксации, тем острее вставал вопрос: кому принадлежит право писать и хранить? И зачем, собственно, мы так упорно учились фиксировать слово?

Начну эту часть с небольшого размышления... что самое трудное в разговоре об информации – не рассказ о её техническом совершенствовании, а попытка понять, зачем мы вообще так упорно учились её фиксировать. Мы потратили тысячелетия на то, чтобы превратить летучий звук в прочный знак, а знак – в книгу, которую можно хранить веками. Мы создали алфавиты, библиотеки, стандарты. Мы победили время и забвение. Но ответ на вопрос «ради чего?» оказывается гораздо менее технологичным и гораздо более человеческим.

Ради власти – и это слово часто пугает, отталкивает. Нам хочется думать, что летописец в монастырской келье заносил на пергамент события «как они есть», движимый лишь любовью к истине. Что автор былины просто воспевал подвиги, а купец на бересте фиксировал долг ради порядка. Но чем дольше я смотрю на эту историческую картину, тем яснее вижу: информация никогда не была нейтральной. С того самого момента, как человек смог не просто сказать, а закрепить сказанное, у него появился инструмент, который действует дальше и сильнее, чем любое копьё. Копьё поражает одного, а слово, записанное и растиражированное, поражает сознание поколений.

В этой части мы сделаем то, чего не делали раньше. Мы остановим бег времени. Мы не будем спешить к новым носителям и изобретениям. Вместо этого я предлагаю всмотреться в самую суть того, что произошло, когда человек приручил письменность. Как рождались мифы, становившиеся историей? Кто решал, какое событие достойно памяти, а какое – забвения? Почему через тысячу лет мы помним одних князей и не помним других, хотя все они были из плоти и крови?

Мне кажется, ответ всегда лежит не в области факта, а в области его толкования. Данные – это событие, случившееся на самом деле. Информация – это то, что оно стало значить после того, как его записал победитель.

Мы поговорим о волхвах и князьях, о летописцах и самозванцах, о слухах, которые свергали престолы, и о былинах, в которых правда и вымысел сплелись так тесно, что их уже не разделить. И, как всегда, я буду говорить об этом не как учёный, а как человек, который пытается понять: почему спустя тысячу лет после первых летописей мы всё ещё спорим о том, что же «на самом деле» было?

Возможно, потому что «на самом деле» – это всегда результат чьего-то выбора? А вы что думаете?

Глава 1. От волхва к князю. Нарратив как оружие

Интересный, на мой взгляд, вопрос: а когда человек впервые осознал, что слово может быть сильнее меча? Не угроза, не приказ, подкреплённый страхом наказания, а именно объяснение – связка фактов, выстроенных так, что из них сам собой следует нужный вывод. Когда тот, кто говорит, перестаёт быть просто говорящим и становится тем, кто определяет, как другим понимать происходящее?

У славян эту роль долгое время исполняли волхвы23[23]. Я не идеализирую их. Волхвы не были хранителями тайного знания в фантастическом смысле. Они были людьми своего времени, со своими слабостями, возможно – со своей корыстью. Но у них было то, чего не было больше ни у кого: право толкования. Они могли смотреть на одну и ту же засуху, на одно и то же небесное знамение, на один и тот же неурожай и говорить: «Боги гневаются». И племя начинало готовить жертвы. А могли сказать: «Боги испытывают». И племя начинало терпеть и молиться.

Данные – одни. Информация – разная. И от того, какой вариант произносил волхв, зависело, выживет племя в голодный год или нет.

Князь, появившийся на Руси позже, был фигурой иного рода. Его власть измерялась не правдой, а силой. Он мог наказать, отнять жизнь, потребовать дань. Но в вопросах «почему так случилось» и «как нам теперь жить» люди привыкли обращаться не к нему. Князь был для войны, для суда, для сбора повинностей. А для понимания мира – к волхву.

Думаю, первых Рюриковичей это положение дел тяготило. Власть, которая не может объяснить саму себя, – неполная власть. Можно посадить тысячу дружинников24[24] на коней, собрать дань со всех окрестных племён, но, если в сознании людей ты не поставлен богами, а просто удачливый захватчик, – твой род не продержится долго.

Владимир, внук Ольги, кажется, понимал это острее других. Его языческая реформа 980 года – не просто попытка упорядочить культы. Это была попытка централизовать истину. Шесть идолов на одном капище25[25] в Киеве должны были сказать каждому приходящему: боги не разделены, они здесь, они вместе, и тот, кто стоит над ними, – киевский князь. Значит, и волю их можно узнавать здесь, а не ездить по дальним волхвам.

Реформа не удалась. Не потому, что Владимир сделал что-то не так. А потому, что язычество не терпит единоначалия. Нельзя приказать домовому подчиняться Перуну. Нельзя свести всё многообразие леших, водяных, овинников к одному пантеону и одному толкованию. Система сопротивлялась. И тогда Владимир пошёл на то, что я называю сменой основания.

Крещение 988 года часто описывают как выбор веры. Я не хочу касаться религиозной стороны. Для меня здесь важно другое: Владимир не просто сменил богов. Он сменил способ формирования истины. Язычество давало истину через местное, устное, текучее слово волхва, которого нельзя было ни проверить, ни переубедить, ни поставить на жалованье. Христианство предлагало истину через слово, записанное в книге, освящённое иерархией, размноженное в списках и, главное, единое для всех.

Князь, принимая крещение, оказывался не просто перед новым богом. Он получал готовую, веками отлаженную систему, в которой его власть была не досадным исключением, а закономерным звеном. Небесный царь – земной царь. Небесная иерархия – земная иерархия. Истина, записанная в Писании, – истина, записанная в летописи. Всё складывалось в единый ряд.

Волхвы ещё долго пытались напомнить о себе. Летописи сохранили известия о восстаниях в Суздале, в Новгороде, на Белоозере. Голод, неурожай, мор – волхвы использовали любую возможность, чтобы сказать: «Старые боги гневаются, вернитесь к нам». Иногда им удавалось поднять целые города. Но власть уже была на стороне слова, закреплённого на письме. Княжеские писцы фиксировали события так, как было нужно князю. Священники с амвонов26[26] объясняли пастве, что есть правда, а что – соблазн. Истина постепенно переставала быть тем, о чём договариваются, и становилась тем, что написано.

На мой взгляд, именно в эти десятилетия – на рубеже X и XI веков – на Руси сложилось понимание, которое для нас сейчас кажется само собой разумеющимся: тот, кто владеет письменным словом, владеет памятью. А тот, кто владеет памятью, владеет всем.

Князь не избавлялся от волхвов, они просто со временем стали ненужными. Их знание, не записанное, не подтверждённое институтами церкви и государства, постепенно обесценилось, ушло в сказки и суеверия, которыми пугают детей. Приобрело иную форму, названную фольклором. А княжеские летописцы, писцы, переписчики стали теми, кто формирует картину мира для новых поколений.

Волхвы говорили – и их слово подвергалось забвению вместе с ними. Князь приказывал записывать – и его слово оставалось на века. Не потому, что он был умнее или праведнее. А потому, что он первым понял: оружие – это не только меч, но и свиток.

Глава 2. Эпосы и хроники. Конструирование прошлого

Почему же меня так цепляют древнерусские летописи в ходе моего повествования? Казалось бы – сухие записи, год за годом: родился, княжил, воевал, умер. Но чем больше я углублялся, тем больше я находил важного для нашей темы: за этой кажущейся бесстрастностью скрывается напряжённая работа. Кто-то сидел в тиши монастырской кельи и решал, о чём стоит рассказать потомкам, а что можно опустить. Кто-то выбирал слова. Кто-то выстраивал события в цепочку так, чтобы из неё сама собой проступала нужная правда.

Летопись – это не зеркало… это взгляд. Представьте себе множество событий, рассыпанных по времени и пространству. Вот князь ходил в поход – то ли удачный, то ли нет. Вот был голод – то ли три года, то ли четыре. Вот послы приезжали из Царьграда – то ли с миром, то ли с данью. Сами по себе эти данные ничего не значат. Они – сырая глина. Значение им придаёт тот, кто берётся их записывать.