Алексей Савин – Мир сквозь призму данных. Данные от истоков до информационных технологий (страница 6)

Следующий шаг – свиток. Изобретение папируса13[13], а затем и пергамента14[14] стало революцией лёгкости. Теперь можно было записать целую поэму или трактат на одном, пусть и длинном листе. Свиток – это уже не «файл», а целая «программа» или «длинная запись». Он идеален для линейного, последовательного чтения: развернул от начала и катишь к концу, как киноленту. Но попробуйте найти в середине десятиметрового свитка одну нужную фразу! Это адресное обращение к данным было почти невозможным. А ещё свиток был хрупким, его края легко изнашивались. Хранилище памяти по-прежнему оставалось уязвимым и негибким.

И тут родилось гениальное, на мой взгляд, изобретение, определившее облик знания на тысячелетия вперёд – кодекс15[15]. По сути это просто сшитые вместе листы пергамента, обрезанные с четырёх сторон и защищённые деревянными досками-обложками. Казалось бы, мелочь? Но посмотрите, как это меняет всё.

Кодекс – это первая в истории система доступа к информации. Вам не нужно разматывать весь свиток, чтобы попасть в конец. Вы можете открыть книгу на любой нужной странице. Появляется возможность сопоставления: открыть два кодекса рядом и сравнивать их. Возникают инструменты навигации – оглавления, указатели, нумерация листов, а позже и страниц. Кодекс – это уже не «лента», а сетевая структура, прошитая перекрёстными ссылками. Это был качественный скачок в информационной архитектуре, сравнимый с переходом от магнитной ленты к жёсткому диску с его возможностью быстрого поиска по секторам.

На Руси эта эволюция проходила в своём, особенном ритме. Наша «кремниевая долина» раннего Средневековья находилась в монастырях. Скриптории16[16] при Киево-Печерской лавре или новгородских монастырях были теми самыми «процессорными центрами», где происходила оцифровка или точнее, «пергаментизация» знания. Здесь не просто переписывали тексты. Здесь их каталогизировали, переводили, украшали миниатюрами-«иконками», которые несли дополнительный смысл, и переплетали в прочные деревянные оклады, часто обтянутые кожей и украшенные серебром – настоящие «серверные стойки» того времени.

Библиотека князя Ярослава Мудрого в Софийском соборе, о которой с восхищением пишут летописи, – это был не просто склад книг. Это был центр компетенций, инструмент государственного строительства. Туда свозились и там переводились греческие хроники, богословские труды, сборники законов. Это позволяло не изобретать велосипед, а опираться на накопленный мировой опыт, адаптируя его к местным «протоколам». Библиотека стала гарантом стабильности и преемственности информации. Пожар мог уничтожить отдельный список «Русской Правды»17[17], но, если в трёх разных монастырях хранились её копии, сам закон был неуязвим.

Но у этого нового, совершенного «интерфейса» – кодекса – была и своя цена, причём очень высокая. Пергамент делался из телячьей кожи, его производство было долгим и дорогим. Переписывание одной книги занимало месяцы, а то и годы труда высококвалифицированного монаха. Информация в такой упаковке была экстремально дорогим активом. Это автоматически создавало новый, ещё более глубокий разрыв между элитой, имевшей доступ к этой сокровищнице, и всеми остальными. Берестяная демократия бытовой записки существовала в одном мире, а монополия на истину в толстенных, запертых в богатых кладовых фолиантах – в другом.

И тут мы подходим к главному противоречию, которое назрело к концу этой эпохи. Инструмент для хранения и передачи информации (кодекс, библиотека) достиг невиданного совершенства. Но сам процесс производства и тиражирования этой информации оставался кустарным, медленным и дорогим. Это создавало узкое горлышко в развитии всей системы знания. Контроль над этим горлышком – над скрипториями, над доступом к эталонным рукописям, над самим правом переписывать – давал колоссальную власть. Это была власть не только хранить, но и фильтровать то, что будет сохранено для потомков. Следующий логичный шаг человечества был направлен на то, чтобы взломать это горлышко, сделав тиражирование информации быстрым, дешёвым и массовым. Но прежде, чем это случилось, власть имущие успели сделать очень важную вещь: они попытались навести порядок в самом информационном поле, создав единые стандарты. О том, как и зачем это делалось, – в следующей главе.

Глава 4. Стандарт и реформа. Управление информационным полем

Итак, мысль обрела знак, знак стал алфавитом, а книги, собранные в кодексы, наполнили библиотеки. Казалось бы, система хранения и передачи информации достигла некоего совершенства. Но тут я всегда задаюсь одним вопросом: а что происходит, когда эта система становится слишком успешной? Когда рукописей становится много, они создаются в разных скрипториях, растекаются по разным княжествам и монастырям? Ответ, который подсказывает история, почти современный: возникает хаос данных. Возникает потребность в стандартизации.

Представьте себе раннюю Русь после крещения. Книги – священные, богослужебные, летописные – пишутся на церковнославянском языке18[18]. Этот язык сам по себе был новым, живым проектом. И вот в далёком Новгороде писец, переписывая книгу, мог не понять какое-то слово или, наоборот, заменить его на своё, привычное ему с детства. В Киеве тот же текст понимали и записывали иначе. В Ростове и вовсе могли упростить сложную грамматическую конструкцию, потому что так привычнее. Что получается? Получается, что самая важная информация – закон, молитва, летописный факт – начинает ветвиться, как дерево. Возникают разночтения. А в вопросах веры и власти разночтение – это не академический спор, это угроза единству. Одна и та же заповедь, прочитанная по-разному в Киеве и Новгороде, могла породить разное поведение, разную мораль. Данные (текст) оставались вроде бы теми же, но информационный эффект от них начинал расходиться.

Именно поэтому вслед за физическим созданием библиотек, хранилищ информации началась менее заметная, но куда более важная работа по созданию её инфраструктуры – правил, по которым она должна жить. Это и есть управление информационным полем. И первым, главным стандартом стал сам язык письма – церковнославянский. Его грамматика, орфография, набор устойчивых формул – это был протокол, гарантирующий, что «пакет данных» (книга), созданный в одном месте, будет корректно «считан» и исполнен в любом другом.

Но кто следил за тем, чтобы правила соблюдались, чтобы текст не искажали? Церковь. Именно она была главным хранителем и цензором19[19] книжного слова. Митрополиты рассылали по епархиям кормчие книги20[20] – сборники правил и законов – и требовали сверяться с этим эталоном. Летописцы, часто монахи, не просто записывали события как придётся. Их труд подчинялся порядку: каждая новая запись вносилась по определённому формату: «В лето такое-то…». Любое отклонение от канона, любая самодеятельная «правка» в священном тексте рассматривалась не как творчество, а как опасная ересь, как вредоносный код, который может нарушить работу всей системы.

Однако жизнь, как всегда, оказывалась сильнее самых строгих протоколов. Параллельно с эталонным церковнославянским жил и развивался народный, разговорный язык. И он постоянно «просачивался» в письменность, особенно в те самые бытовые берестяные грамоты, в частные письма, в пометки на полях книг. Это создавало интереснейший дуализм: два контура информации. Один – высокий, стандартизированный, консервативный, главный носитель сакральной и государственной «данности». Другой – низовой, живой, гибкий, носитель сиюминутной, деловой и личной информации. Они сосуществовали, как сосуществуют сегодня официальный документооборот и чат в мессенджере.

Настоящий тектонический сдвиг в этом управляемом поле произошёл значительно позже, и связан он с Петром I. Его реформа азбуки 1708–1710 годов – это не просто «упрощение». Это осознанная перестройка самой системы письма – фундамента информационной культуры целой цивилизации. Петр I не просто убрал несколько букв. Он визуально отделил новую, светскую, техническую, государственную печать от старой, церковной. Гражданский шрифт21[21] стал знаком новой «операционной системы» – имперской, ориентированной на Европу, на науку, на прогресс. Старый шрифт остался для прежнего, духовного контура.

Это была болезненная, но тотальная миграция данных из одной системы в другую. Теперь на новом «шрифте-протоколе» печатались не только указы о строительстве флота, но и первые учебники по геометрии, и переводы иностранных романов. Информационное поле было решительно переформатировано под задачи модернизации. Власть через контроль над стандартом письма напрямую указала обществу вектор развития: вот так новым шрифтом мы говорим о будущем, а так старым шрифтом – о прошлом и душе.

Оглядываясь на весь этот путь – от единого языка Ярослава до гражданского шрифта Петра I, – я вижу чёткую закономерность. Стандартизация – это всегда акт власти. Это решение о том, каким путём пойдёт основной поток коллективного знания, а какие ручейки объявить «несанкционированными». Это создание магистрали и обочин. Древнерусский книжник, сверявший список с эталонной кормчей книгой, и петровский чиновник, набирающий указ новым шрифтом, делали в сущности одно дело: они поддерживали порядок в информационной вселенной, без которого она грозила превратиться в вавилонское столпотворение22[22] разрозненных смыслов.