Алексей Савин – Мир сквозь призму данных. Данные от истоков до информационных технологий (страница 8)

Летописец, в отличие от волхва, уже не толкует волю богов для сиюминутного решения. Он работает на перспективу. Он создаёт версию событий, которая останется через сто, двести, пятьсот лет. И у него есть могущественный союзник – отсутствие альтернатив. Если событие не записано, оно исчезает. Если записано искажённо – искажённым и остаётся. Опровергнуть летопись нечем, кроме другой летописи, а её ещё надо написать, сохранить, донести.

В этом смысле создатель хроники – почти демиург27[27]. Он не просто фиксирует прошлое, он его создаёт.

«Повесть временных лет» – для меня самый яркий пример такой работы. Долгое время её читали как бесхитростное свидетельство очевидца. Но вглядитесь: вот рассказ о призвании варягов. Три брата – Рюрик, Синеус, Трувор – приходят по приглашению славянских и финских племён, чтобы навести порядок. История, возможно знакомая каждому со школьной скамьи.

Но если отступить на шаг, возникают вопросы. Почему призвали именно варягов, а не, скажем, хазар или поляков? Почему именно этих трёх братьев, двое из которых подозрительно быстро исчезают со страниц, оставляя Рюрика единоличным правителем? Почему летопись настаивает на добровольности этого приглашения с такой настойчивостью, словно оправдывается?

Я не ставлю целью разоблачать летописцев. Меня интересует другое: как устроена эта конструкция. Княжеский род Рюриковичей нуждался в легитимном основании. Варяг-пришелец – фигура уязвимая: всегда можно сказать, что власть захвачена силой. Но если тот же варяг пришёл по зову земли, если его просили стать князем – всё меняется. Он уже не захватчик, а законный правитель, исполнитель народной воли. И летопись фиксирует эту версию так твёрдо, что спустя тысячу лет многие воспринимают её как неоспоримый факт.

Обратите внимание на детали. Летописец не просто сообщает: «Пришли и сели». Он выстраивает драматургию: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». Это не протокол – это художественный текст. В нём есть завязка, кульминация, мораль. И мораль эта проста: княжеская власть на Руси – не случайность и не узурпация, а результат общественного договора.

Мы никогда не узнаем, как было «на самом деле». Археология даёт нам черепки и монеты, но не расшифровку переговоров между племенами. Зато мы точно знаем, как хотели представить это событие те, кто записывал его спустя два-три поколения. И это знание ценнее любого факта. Потому что оно показывает нам не прошлое, а работу с прошлым.

То же самое с князьями-конкурентами. Вчитайтесь в летописные характеристики: один князь «благоверный», «христолюбивый», «кроткий». Другой – «окаянный», «святополк», убийца братьев. Третий – «ленивый» или «неспособный». Откуда такая уверенность у автора, жившего через пятьдесят лет после описываемых событий? Он не знал этих людей лично. Он видел документы, слышал предания, но главное – он выполнял заказ. Не обязательно прямой, не обязательно оплаченный. Но внутренний заказ той системы, в которой он существовал и которой служил.

Летопись – это всегда взгляд победителя. Не потому, что победитель злой, а проигравший добрый. А потому, что у победителя есть ресурс: писцы, пергамент, время, право хранить свои записи в княжеской или митрополичьей библиотеке. У побеждённого нет ничего. Его голос исчезает в паузах между строк.

Иногда эти паузы слышны. В «Повести временных лет» мелькают имена князей, о которых сказано глухо, неохотно, словно автору хочется поскорее перейти к другим сюжетам. Иногда о целых десятилетиях – ни слова. Неудачный поход, несправедливый суд, убийство, о котором не принято вспоминать. Данные были. События происходили. Но в информации – в том, что дошло до нас, – их нет. Кто-то решил, что им не место на пергаменте.

Наверное, это самое страшное оружие письменности – не искажение, а умолчание. Сказанное можно оспорить, можно найти другой список, другую летопись, другое предание. Но как оспорить молчание? Как доказать, что событие было, если никто не счёл нужным его записать?

И вот здесь мы возвращаемся к тому, с чего начали. Летописец в своей келье – не просто переписчик. Он – фильтр. Он пропускает через себя поток времени и на выходе даёт не факты, а осмысленную последовательность. Он расставляет акценты, назначает героев и злодеев, проводит границу между важным и неважным. И чем дальше это осмысление уходит в века, тем плотнее оно врастает в сознание потомков, становясь не версией, а самой историей.

Мы привыкли думать, что история – это то, что было. Но на самом деле история – это то, что запомнили. А запоминают всегда то, что выгодно, важно или удобно тем, у кого в руках перо.

Глава 3. Слух, сплетня, молва. Информация без автора

При прочтении летописи меня не оставляет чувство, что я смотрю на вершину айсберга. Тысячи страниц, исписанных уставным почерком, – но сколько ещё осталось за бортом? Что обсуждали на торгах, обсмеивали в банях, шептали в закоулках, передавали из уст в уста на постоялых дворах? У летописи есть автор, имя или хотя бы монастырская школа. А у слуха автора нет. И в этом его страшная сила.

Слух – это информация, которая никем не подписана. Она приходит как бы сама собой: «люди говорят», «слышно», «дошёл слух». Её нельзя призвать к ответу, нельзя потребовать доказательств, нельзя сжечь на костре вместе с еретиком. Слух – это партизан письменного мира, действующий в пространстве, которое письменность пытается сделать прозрачным и подконтрольным, тем самым подрывающий её монополию. Он всегда там, где его не ждут.

В Древней Руси, где грамотных были единицы, а достоверных новостей – и того меньше, слух правил балом. Он мог сделать князя популярным за сезон до того, как тот одержит первую победу. И мог уничтожить репутацию за мгновение, не оставив следов клеветы. Слух не фиксировался на бересте – для него достаточно было воздуха и человеческого уха.

Отчасти, мне кажется, власть всегда недооценивала эту стихию. Князья ставили капища, принимали новую веру, заказывали летописи, рассылали гонцов с указами. Всё это – управляемые, контролируемые каналы. Но рядом, в тени, всегда текли иные потоки. Их нельзя было перекрыть плотинами и направить в нужное русло. Можно было только попытаться заглушить – собственным криком, собственным слухом, собственной ложью.

Новгородское вече28[28] – удивительный пример того, как работала эта древняя информационная стихия. Не было интернета, газет, даже летописи читали единицы. Но когда наступал час сбора, вся огромная площадь знала, кто прав, кто виноват, кого поддерживать, а кого сбрасывать с моста в Волхов29[29]. Откуда? Информация передавалась за часы через десятки голосов, обрастая подробностями, теряя одни детали и приобретая другие. И к моменту, когда первый ударный колокол смолкал, у каждого уже была готовая картина происходящего.

Поразительно, но эта картина у разных людей могла быть совершенно разной. Данные – звон колокола, присутствие князя, состав собравшихся – были общими. А информация – вывод о том, кто прав, – рождалась из слухов, принесённых с собой.

Сплетня – оружие более тонкое, чем открытая клевета. Клевета – это удар в лицо, от которого можно защититься судом или поединком. Сплетня – укол в спину, и цель её всегда была интрига. Она не называет имени того, кто её запустил. Она делает вид, что лишь передаёт чужие слова: «говорят», «слыхал», «люди болтают». И если князь или боярин пытается наказать обидчика, он наказывает воздух. А воздух не виноват.

В Смутное время30[30], когда московские цари менялись, как времена года, слух работал уже как тяжёлая артиллерия. Кто был Лжедмитрий – беглый монах или чудесно спасшийся сын Грозного? У историков нет единого ответа до сих пор. Но тогда, на рубеже XVI–XVII веков, ответ зависел не от документов – их почти никто не видел, – а от того, какой слух перевесил. Сначала перевесил слух о спасении. Потом – слух о самозванстве и польском заговоре. Информация, ничем не подтверждённая, меняла судьбы государства.

Я часто думаю: почему люди так легко верят слухам? Ведь каждый знает, что слух – это ненадёжно. Но когда нет достоверных источников, когда официальные новости запаздывают или явно лгут, слух остаётся единственным источником и он даёт иллюзию знания. Иллюзию, что ты не в темноте, а при свете. Люди предпочтут плохую информацию отсутствию информации – это свойство человеческого сознания, и оно не изменилось за тысячу лет.

В Древней Руси эту особенность использовали умело. Княжеские тиуны31[31], собирая дань, иногда намеренно распускали слухи о строгости и неумолимости своего господина – чтобы платили безропотно. Воеводы перед битвой распускали слухи о малочисленности врага – чтобы поднять дух войска. Или о многочисленности – если нужно было оттянуть сражение до подхода подкреплений. Противник слышал эти слухи от лазутчиков, перепроверить не мог – и принимал решения на песке32[32].

Слух не требует доказательств, потому что он всегда «оттуда», из неведомого, но авторитетного «откуда-то». Попробуйте проследить слух до истока – он ускользнёт, как вода сквозь пальцы. Спросите у любого, кто первым сказал эту новость, – вам назовут имя, но тот человек пошлёт к другому, а другой – к третьему, и цепочка оборвётся в никуда.