Алексей Савин – Мир сквозь призму данных. Данные от истоков до информационных технологий (страница 9)

Мне видится в этом глубокий парадокс. Письменность дала человечеству возможность фиксировать истину, делать её вечной и независимой от памяти. Но рядом, в тени пергамента, всегда жила устная стихия, которая эту истину размывала, множила, превращала в тысячи противоречащих друг другу версий. Летопись утверждала одно. Молва – другое. И неизвестно, чему верило больше ухо простого горожанина или крестьянина.

Церковь боролась со слухами, как с бесовским наваждением. Князья пытались контролировать их через наказания – за «непотребные речи» секли кнутом, резали языки. Но слух – это гидра. Отрубишь один язык – вырастет десять новых, потому что потребность знать выше страха наказания.

И только много позже, когда на смену устной молве и рукописной книге пришли печатный станок, газеты, а затем и электронные средства связи, слух не исчез. Он просто перешёл на новые носители. Но принцип остался тем же: информация, у которой нет автора или автор прячется, – самая живучая. Потому что её некому опровергнуть.

Глава 4. От былин к началу летописания. Русский пример

Удивительно, что об одном и том же времени – о Киевской Руси X–XI веков – у нас есть две разные памяти. Одна живёт в летописях: даты, имена князей, договоры, походы, смерти. Другая – в былинах: Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алёша Попович, Владимир Красное Солнышко. И эти две памяти почти не пересекаются. Летописи не упоминают Илью. Былины не знают точных дат. Создаётся впечатление, что они рассказывают о разных мирах, которые лишь иногда соприкасаются, как сон и явь.

А почему так? Вывод напрашивается сам собой, что перед нами – два разных способа обращения с прошлым. Два разных типа информации, которые рождаются из одних и тех же данных, но служат разным целям.

Былина – это устная история. Она не фиксирует факты, она передаёт смыслы. Для сказителя неважно, в каком именно году князь Владимир пировал в Киеве. Важно, что он был щедр, справедлив, что вокруг него собирались богатыри, что враг был наказан, а правда восторжествовала. Былина не учит хронологии – она учит тому, как быть человеком. Это не база данных, а кодекс поведения, упакованный в запоминающиеся образы.

Я представляю себе древнего сказителя, который идёт от села к селу, перебирает струны гуслей и поёт об Илье. Его слушают княжеские дружинники и смерды33[33], старики и дети. Никто не проверяет, было ли так на самом деле. Важнее другое: каждый уносит с собой чувство, что есть на свете правда, что она защищена, что она рано или поздно победит. Это – работа с информацией на уровне убеждений, а не фактов.

Летопись рождается из другого импульса. Её создают не для странствий, а для архива. Её читают не вслух под гусли, а в тишине скриптория, сверяя с предыдущими списками. Летописцу нужна точность – хотя бы относительная. Он должен знать, в каком году умер Ярослав, кто наследовал киевский стол, с кем воевал и кого родил. Без этой информации невозможно управлять: делить власть, собирать дань, определять наследников, заключать договоры с Византией или Польшей. Летопись – это инструмент государства, а не души.

И вот здесь начинается самое интересное. Эти два потока – устный и письменный, былинный и летописный – не существовали изолированно. Они пересекались, влияли друг на друга, спорили. Летописец, записывая событие, часто слышал народное предание о том же самом князе или битве. Иногда он включал его в свой текст, приглаживая, причёсывая, встраивая в стройную хронологию. Иногда – отбрасывал, считая недостоверным вымыслом.

Взгляните на образ князя Владимира. В былинах он – «ласковый князь Владимир-солнышко», устроитель пиров, собиратель богатырей. В летописи он же – жестокий язычник, убивший брата, насильник, а затем раскаявшийся грешник, креститель Руси. Противоречие? Да. Но это противоречие не ошибки, а разного взгляда. Для народа он остался тем, кто дал эпоху силы и славы. Для церкви и государства – тем, кто принёс истинную веру и разорвал с тьмой язычества. Обе памяти сохранили своё, отбросив ненужное.

Добрыня Никитич в былинах – могучий богатырь, победитель Змея. Исторический Добрыня – воевода князя Владимира, его дядя, реальный политик, участвовавший в захвате Полоцка и насилии над Рогнедой34[34]. Былина опускает тёмные стороны. Летопись фиксирует их сухо, без осуждения – такова была эпоха. И только сопоставляя оба источника, мы начинаем видеть объёмную фигуру человека, который был одновременно и жестоким воином, и народным героем.

Я не думаю, что здесь можно говорить о сознательной фальсификации. Скорее о работе культурной памяти, которая сама отсеивает лишнее и оставляет важное. Для рода важно, чтобы предок был доблестным. Для государства – чтобы он был легитимным. Для церкви – чтобы был святым или хотя бы благоверным. И каждый из этих институтов создаёт свой нарратив, используя доступные ему инструменты: устное предание, летописный свод, житие.

К началу XII века, когда создавалась «Повесть временных лет», эти разные потоки уже почти не смешивались. Летопись стала официальным, государственным жанром. Былина осталась в народной среде, иногда поднимаясь до княжеских пиров, но никогда не становясь частью письменной традиции. Церковные тексты заняли свою, сакральную нишу. Информационное поле раскололось на три уровня, которые редко пересекались.

Но память народная не исчезла. Она продолжала жить в устной передаче, шлифоваться, менять имена и сюжеты. Илья Муромец, живший, по мнению некоторых историков, в XII веке, в былинах стал современником Владимира Крестителя. Так время спрессовывало эпохи, соединяя несоединимое. Для строгого летописца – ошибка, недопустимый анахронизм35[35]. Для сказителя – правда высшего порядка: все богатыри должны стоять вокруг одного князя, все подвиги – совершаться в одном золотом веке.

Смотря на это расхождение, невольно задумываешься: а что, собственно, мы считаем историей? То, что записано в летописи с указанием года и месяца? Или то, что помнит народ, передавая из уст в уста веками? Летопись точнее, но она всегда чья-то. Былина смутна, но она – ничья и всехняя36[36]. И когда мы пытаемся восстановить прошлое, нам нужны обе памяти. Одна даёт нам скелет – даты, имена, события. Другая – плоть: смыслы, оценки, живые человеческие отношения.

Без летописи мы не знали бы, когда крестилась Русь. Но без былины мы никогда не поняли бы, почему через двести лет после крещения простой киевлянин или новгородец всё ещё помнил Владимира не как крестителя, а как «ласкового князя», у которого пировали богатыри. Данные летописи и данные былины противоречат друг другу. Но вместе они рождают информацию более сложную и объёмную, чем каждый из этих источников по отдельности.

И в этом, наверное, главный урок древнерусского информационного двуязычия. Прошлое никогда не дано нам в чистом виде. Оно всегда – результат чьего-то выбора. Вопрос только в том, кому мы доверяем: монаху-летописцу с пергаментом или слепому гусляру, поющему на городской площади.

Часть 5. Природные сети. Информационный обмен в живой природе

Перед тем как отправиться дальше, я хочу ненадолго отойти в сторону от человеческой эволюции. Нет, мы не будем снова говорить о космосе или о происхождении жизни. Я хочу в этой части посмотреть по сторонам. На то, что всегда рядом. На флору и фауну.

Растения, деревья, насекомые, звери, птицы. Они не пишут книг, не сидят в интернете, не оставляют летописей. Но это не значит, что они живут вне информации. Наоборот – они, на мой взгляд, являются неотъемлемой частью нашей темы, информации. Передают сигналы, принимают их, меняют своё поведение. Просто их язык не похож на наш.

В этой части я хочу поразмышлять над тем, что мне показалось интересным. Про деревья, которые предупреждают друг друга об опасности с помощью подземной сети, состоящей из грибницы микоризных грибов37[37]. Эту систему неофициально называют «грибным интернетом». Про пчёл, танцем указывающих путь к цветам, в котором каждое движение имеет свой смысл. Про волков, взглядом, позой и жестом собирающих стаю в охоте. Про то, как цветы «договариваются» с пчёлами, а ядовитые лягушки «кричат» своей окраской.

Человечество на своём пути многое взяло из этого мира. Подсмотрело, повторило, приспособило под себя. Но не всегда замечало, у кого учится.

Глава 1. Природные явления. Язык без слов

Прежде чем говорить о деревьях и животных, я хочу задержаться на том, что мы каждый день ощущаем, видим. На природных явлениях.

Ветер, облака, смена сезонов, дня и ночи для кого-то просто фон, на котором протекает жизнь. Но так ли это? Конечно же нет. Это самые настоящие данные, которые волей или неволей, но быстро становятся информацией.

Возьмём, к примеру, ветер. Для хищника это возможность за версту найти добычу или обнаружить угрозу. Хищник во время охоты выбирает позицию исходя из ветра, чтобы его запах не почуяли. Огонь, распространяясь по ветру, несёт за собой дым, а дым в свою очередь – это информация: либо там люди, либо опасность, пожар и пора уходить.

Взглянем наверх. Облака или тучи – от этого мы принимаем решение: выходить или нет. А птицы в этом видят приближение бури, чтобы решить, лететь дальше или переждать. Перелётные птицы вообще удивительные «читатели» данных. Они видят приближение циклона, чувствуют изменение давления и знают, когда стартовать, чтобы не попасть в бурю, и когда задержаться, чтобы дождаться попутного ветра. Никто их этому не учил. Просто те, кто не умел читать облака, не выжили и не оставили потомства.