Алексей Савин – Мир сквозь призму данных. Данные от истоков до информационных технологий (страница 5)

Это был переход на новый уровень абстракции. От абстракции количества (зарубка) – к абстракции права (тамга) – и, наконец, к абстракции самого имени. Знак перестал быть привязан к конкретной вещи и стал кирпичиком, из которого можно было построить название для любой вещи, а также для чувства, действия, связи.

На землях будущей Руси этот процесс шёл своим путём. До прихода упорядоченной азбуки здесь, судя по всему, существовали попытки записывать речь с помощью так называемых «черт и резов8[8]» – простых символов, значение которых для нас теперь загадка. Это была эпоха экспериментов, когда общество, усложняясь, интуитивно искало инструмент для фиксации договоров, законов, имён. Но такой локальный, «домашний» код был понятен лишь узкому кругу. Он не решал главной задачи – создания универсального ключа к информации.

Прорыв случился, когда задача была поставлена не в практической, а в высшей, сакральной плоскости. Чтобы донести слово Божие до славян, нужен был не просто код, а совершенный, гибкий и красивый инструмент. Так в 863 году, по велению византийского императора, братья из Солуни Константин (в монашестве Кирилл) и Мефодий создали первую славянскую азбуку – глаголицу. Позже их ученики, возможно, опираясь на опыт, создадут более простую и элегантную кириллицу, которая станет нашей привычной азбукой.

Важно понять, что они сделали не просто «перевод букв». Они провели колоссальную работу информационных архитекторов. Они проанализировали фонетику славянской речи – все её шипящие, свистящие, носовые звуки, которых не было в греческом или латинском. И для каждого из этих уникальных звуков создали уникальный знак. Буквы «Ж», «Ч», «Ш», «Щ», «Ы», «Ь», «Ъ» – это не просто символы. Это зафиксированные в вечности «данности» нашего языка, его звуковая ДНК, впервые выведенная наружу.

В этот момент для славянского мира и произошло то самое «Великое отделение». Живое, тёплое, сиюминутное слово «дом» обрело своего холодного, но вечного двойника – три знака: «Д», «О», «М». Внутренняя речь стала внешней. Мысль, облечённая в буквы, перестала быть призраком сознания. Она стала предметом. Её можно было положить на бересту, перенести через реку, передать через годы. Данные о звуке превратились в информацию, способную действовать независимо от своего создателя.

Глава 2. Алфавитная революция. Демократизация знания

Итак, звук был пойман. Превращён в знак. Это было Великое отделение, рождение принципа. Но принцип – это ещё не революция. Революция началась тогда, когда эти знаки перестали быть тайным знанием жрецов или инструментом царских писцов, а стали доступны если не всем, то очень и очень многим. Когда письмо из ритуала превратилось в навык, из магии – в ремесло. Это произошло благодаря самому, на мой взгляд, элегантному изобретению человечества – алфавиту.

Чтобы почувствовать масштаб переворота, давайте на минуту представим альтернативу. Представьте, что вы живёте в мире, где письмо – это тысячи иероглифов, каждый из которых нужно зазубрить с детства, тратя на это годы. Или сложная система клинописных значков, где значение зависит от контекста. В таких системах знание было тяжёлым, громоздким, почти физическим грузом, который могли нести на себе лишь специально обученные люди – каста посвящённых. Информация в такой упаковке по определению не могла быть демократичной. Она была элитарной9[9], как дорогая ткань или оружие из редкого металла.

Алфавит пошёл другим путём. Его гениальность – в радикальном упрощении. Вместо того чтобы запоминать тысячу образов для тысячи понятий, нужно выучить всего два-три десятка знаков для звуков. Это всё равно что вместо того, чтобы складывать дом из готовых, но тяжёлых и разнокалиберных блоков-стен, получить коробку с небольшим набором стандартных, лёгких кирпичиков-звуков. Из них можно собрать любое слово, любую мысль, даже ту, которую никто раньше не записывал. Это был прорыв в эффективности. Обучение грамоте сокращалось с многолетия до месяцев.

Эта революция имела свой, особый оттенок. Кириллица, пришедшая на смену более сложной глаголице, была тем самым идеальным «набором кирпичиков» для славянской речи. Но важно не только само изобретение азбуки, а то, как она прижилась. И здесь ключ к пониманию – не пергаментные фолианты10[10] в княжеских теремах (хотя и они, конечно, важны), а обычная береста.

Берестяные грамоты, которые археологи находят в Великом Новгороде, Пскове, Старой Руссе, – для меня это главное доказательство того, что письменность на Руси очень быстро перестала быть только сакральной или только государственной. Она стала бытовой. На бересте люди писали не летописи, а то, что было важно сейчас: деловые поручения, любовные записки, судебные жалобы, упражнения в азбуке, кулинарные рецепты, даже детские рисунки и шутки. Мальчик Онфим, который в XIII веке на клочке бересты нарисовал себя в виде всадника, поражающего врага, и подписал: «Онфиме», – для меня такой же символ демократизации данных и алфавитной революции, как и любой другой текст, будь то государственный или церковный. Это значит, что знаки перестали быть священными символами. Они стали продолжением руки и мысли обычного человека, пусть и городского, не крепостного. Данные о повседневной жизни – долг, приказ, признание – впервые обрели лёгкий, дешёвый и доступный носитель.

В этом и заключалась настоящая демократизация. Знание, запертое до этого в двух местах – в живой памяти сказителя и в редкой, дорогой книге, – теперь могло тиражироваться. Оно стало мобильным. Записку можно было передать с гонцом за сто вёрст, не полагаясь на его память. Отправить с голубем послание, которое, пройдя огромные расстояния, будет передано и сохранено. Закон, княжеский указ можно было не только объявить на площади, но и вывесить для всеобщего прочтения (или оглашения грамотным чтецом). Рождалось новое чувство – чувство текстуальной, а не только устной правды. «Как записано» постепенно начинало перевешивать «как сказано».

Этот сдвиг имел колоссальные последствия. Во-первых, он ускорил все административные и торговые процессы. Тысячу мер зерна уже сложнее было «забыть» или подменить, если есть запись. Во-вторых, он начал менять само мышление. Фиксированное письменное слово позволяло вернуться к мысли, обдумать её, сравнить с другой мыслью, тоже записанной. Рождалась культура анализа, а не только запоминания. В-третьих, и это, пожалуй, самое важное, письменность создала основу для накопления знания не в линейном виде «от деда к внуку», а в виде растущей библиотеки. Опыт перестал быть цепочкой, он стал сетью. Можно было читать не только то, что написал твой современник, но и то, что написали сто лет назад. Появилась возможность для критики, сравнения, прогресса.

На мой взгляд, алфавитная революция – это прямой предтеча открытого исходного кода в программировании. Раньше «код» (сакральное знание, технологию) хранили и компилировали жрецы. Алфавит, как открытый и простой протокол, позволил «исходник» культуры – её язык, законы, истории – выложить на всеобщее обозрение и доработку. Конечно, доступ к этому «исходнику» был ещё очень неравным, но сам принцип был взломан. Информационный барьер не был разрушен, но в нём появилась широкая брешь.

И, как всякая революция, эта тоже рождала своё противоречие. С одной стороны, знание стало доступнее. С другой – сам инструмент доступа (письменность) и контроль над главными «репозиториями» (библиотеками, скрипториями11[11]) тут же стали новым источником власти. Лёгкий алфавитный код нужно было где-то хранить и на чём-то тиражировать. И если береста была демократичным «оперативным запоминающим устройством», то для «жёсткого диска» цивилизации требовались уже иные материалы и иные институты. Так вслед за революцией знаков, началась не менее важная революция носителей и хранилищ. От частной записки на коре берёзы мы логично подходим к коллективному проекту под названием «библиотека».

Глава 3. От глины к кодексу. Эволюция библиотеки

В прошлой главе мы остановились на мысли, что алфавит дал нам лёгкий код, а береста – быстрый носитель. Но представьте: вы написали десяток таких записок. Год спустя вам нужно вспомнить детали старой сделки или проверить, не противоречит ли новый указ прежним договорённостям. Вы начинаете рыться в груде рассыпающихся берестяных листков… и понимаете, что лёгкость и доступность имеют обратную сторону. Хаос. Знание, рассыпанное по углам, – это ещё не знание. Это просто данные, ожидающие своего часа.

Так возникла следующая фундаментальная потребность – потребность не просто в записи, а в системе хранения. Если отдельный документ – это «слово», то их собранная и упорядоченная коллекция – это «память», причём память коллективная, переживающая отдельных людей. Эту функцию и взяла на себя библиотека. Но её эволюция – это не просто история полок, заполняемых книгами. Это история о том, как человечество искало оптимальный «интерфейс» для работы со своей всё растущей внешней памятью.

Первые «библиотеки» были больше похожи на склады учёта. Глиняные таблички Месопотамии12[12], аккуратно расставленные в деревянных ящиках или сложенные в корзины с глиняными же ярлыками – вот прообраз базы данных. Носитель был тяжёлым и неудобным, зато невероятно долговечным. Каждая табличка – это как бы отдельный файл, а корзина с ярлыком – жёсткая папка. Но чтобы «прочитать папку», нужно было физически перебирать десятки килограммов глины. Скорость доступа к информации была черепашьей.