Алексей Рутенбург – Мы не вернёмся (страница 4)

– Там солдат. Он обезумел, – пытался объясниться я.

Нехотя белый халат направился вместе со мной. Слово «обезумел» произвело своё действие.

Когда мы вошли в палату, мы увидели жуткую картину. На теле Драгона Бортко сидел солдат, как ребенок, суча ножками в воздухе. На лице инструктора камнем лежала подушка.

– Я это сделал, – плакал и радовался парень. – Слышишь, Милош, я это сделал.

Врач очень плавно приближался к парню.

– Тише-тише, – проговаривал он.

– А что это, вы, доктор, задумали? – кривил лицо солдатик и очень страшно смеялся.

– Я тебе помогу, – отвечал лекарь.

– Помощь мне была бы кстати.

– Что ты сделал, сынок? – еле слышно спросил врач.

– Я положил подушку ему на лицо и давил её…, давил! – шёпотом, но совершенно другим прошипел парень.

– Это ты молодец! – неожиданно произнёс врач, подбадривая парня. – Это ты здорово придумал!

– Я подумал, если он дышать не сможет…, – с интересом озорно объяснял солдат. Лекарь подошёл к нему, продолжая наигранно восхищаться юным убийцей. Аккуратно приобнял его за плечи и медленно повёл из палаты. Один раз только эскулап печально посмотрел на меня.

– Это мой друг, Милош! Он умер от воспаления лёгких, когда этот негодяй, – парень указал на труп, – заставил нас ползать голыми по морозу на брюхе, ради укрепления нашего боевого духа. – парнишка сиял от счастья. – Господин доктор, а вы тоже его видите?

– Кого вижу? – так же театрально, как и до этого, удивился врач.

Они испарились за стенкой, отделявшей палату от коридора.

***

Вечером Харольд снова пришёл. Я сидел на улице, дыша тёплым воздухом в свои руки и поддерживая ворот шинели. Чересчур холодно, хотя, если бы я оставался в своей палате, мне было бы хорошо и тепло. Здесь на улице я чувствую себя, как в окопе. Мне страшно закрывать глаза, кажется, что только я это сделаю, и сразу из темноты, разрезая тишину, начнёт приближаться ужасный свист. Каждый понимает: единственное, что можно сделать – это свернуться и вжаться в землю. Остальное – лотерея. И от этого мне жутко.

Я борюсь со сном, сижу и не знаю, куда мне податься. Реабилитация… От такой реабилитации лечиться вдвое придётся, думал я, вспоминая сегодняшнее происшествие.

Из-за угла здания появился Харольд.

– Приезжайте к нам, в санаторий «предфронтовой». Мы разместим вас в комфортабельных номерах с бесплатным питанием, – покачал головой Харольд, глядя на меня.

– И тебе привет, – улыбнулся я и кашлянул, такое ощущение, что всеми своими внутренностями разом.

– Пошли, – сказал он мне. Я видел, как какая-то мысль зародилась в нём, и он уже думает о том, как её можно было бы реализовать.

Мы направились в лазарет. Мои ноги без движения замёрзли, сейчас они отогревались и мерзко гудели. Тело трясло, под рёбрами что-то резко схватывало. Я не мог самостоятельно передвигаться, поэтому мой друг закинул мою руку себе на плечо и тащил меня.

– Хельга, – крикнул Вэйт одной из пробегающих мимо девушек. Та обратила на нас внимание и, вглядываясь, осторожно подошла.

– Красавчик, – обратилась она с усмешкой к моему другу, – а ты что здесь делаешь? Нет сейчас твоей ненаглядной.

– Матушка Хельга, товарищ окочурится на улице без вашей заботы, а, между прочим, он ваш постоялец.

– Ранение? – строго спросила она.

Я поднял глаза и увидел, что матушка Хельга – это немолодая девушка, а приятная женщина лет сорока с очень добрым лицом и решительным взглядом.

– Реабилитация, – ответил Харольд.

– А, господин Дюрхель, – произнесла она. – Как же за вами так не доглядели? Девочки! – крик женщины удалился.

– Сейчас она всё устроит. Всё будет хорошо, – говорил мне Харольд.

***

– В вопросах устройства никогда нельзя положиться на мужчин, – причитал возвращающийся голос. Прошло от силы несколько минут.

– Всё хорошо, матушка? – поинтересовался мой товарищ.

– Та, что с них взять. Одни нервы мне делают. Значится, одно помещение для помывки освободили, приведёшь друга в порядок, воды наносишь, всё-таки друг твой, – отвечала Хельга. – Накормить – это дело простое. Зайдёшь к дежурным, я распоряжусь, чтобы оставили для вас. И знаешь, пожалуй, напишу я, что курс реабилитации пройден, иначе сгинет он тут. Завтра домой отправят.

– И я завтра домой, – обрадовался Харольд.

– Вот и позаботишься о товарище, – поторопилась добавить Хельга.

***

Я сидел абсолютно голый на деревянном полу, без сил пошевелить замёрзшими конечностями. В помещении было очень тепло, только дышать было трудно, наверное, из-за сырости. Пахло древесиной, и этот аромат свежего сырого дерева уносил меня в детство. Я вспоминал, как приходил к отцу на лесопилку, где тот трудился всю свою жизнь. Отец любил свою работу всем сердцем, он ни на что бы не променял этот запах. Он говорил, что дерево и вода – это основа жизни. Что это и есть сама природа. Великое чудо, благодаря которому мы вообще существуем. Сейчас этот запах грел меня внутри и вызывал лёгкую, жгучую ностальгию. Я представлял, что выйду из этой приятной коробочки, когда ноги совсем отогреются, и окажусь на окраине своего родного города, во дворе лесопилки с невероятным видом на могучий, величественный лес, и никакой войны… нет.

Харольд бесцеремонно отворил дверь и вошёл в помещение с металлическим ведром горячей воды. Я не пытался прикрываться или как-то стесняться. Мы забыли о чувстве стеснения и о застенчивости. Это пропало в нас ещё в учебке, когда всё наше подразделение водили в баню или когда двое на руках свешивали одного, чтобы он мог исправить естественные надобности. Делать так приходилось, потому что под страхом смерти нельзя было с себя снимать свою амуницию. Мне кажется, благодаря таким вещам Андре, наш инструктор, и смог привить нам некоторые из наших чувств, которые помогли нам пережить первые дни на передовой и в результате только сильнее обострились. Его методы, безусловно, были более гуманными, по сравнению с тем же самым Драгоном Бортко. По крайней мере, никто, из тех, кто был у Андре, не питал к нему такой ненависти, которую я наблюдал сегодня днём.

– Сейчас согреем нашего мальчика, – причитал Харольд, разбавляя в тазу горячую воду с холодной.

– Прости, что тебе приходится из-за меня хлопотать, – сказал я.

– Ничего, Ульрих. После войны мы будем вспоминать именно такие забавные моменты, – усмехнулся мой друг.

– А я думал, что после войны мы будем вспоминать о тех, кто погиб, – пусто ответил я. Харольд остановился. Немного постоял, а потом схватил тазик с разбавленной водой и вылил на меня. Не знаю, что произошло со мной, но я громко засмеялся. Вэйт тоже залился смехом.

– Я же говорил, что это забавно, – прокричал сквозь смех Харольд.

Отворилась дверь. На нас хотела было сорваться в гневном крике молодая медсестра, но она остолбенела при виде голого меня и не могла выдавить из себя ни слова. Мы ещё сильнее засмеялись.

***

Меня положили в помещении дежурных. Я не посмел занять спальное место и лёг на полу. Нам не нужен комфорт. Возможность спать без страха, чувствуя себя хоть немного в безопасности, уже воспринимается как подарок судьбы. Единственное, что доставляло дискомфорт – это то, что курить меня выгоняли в общую комнату, так как никто не курил в помещении дежурных. Но этот дискомфорт был настолько лёгок, что я и говорить о нём бы не стал.

Я проснулся, чувствуя себя свежим и выспавшимся. С самого утра меня на полу немного подморозило, но не сильно. Медсёстры напоили меня кофе, хотя по мне – это был слишком лёгкий и уж слишком разбавленный напиток с привкусом и ароматом кофе. Но всё равно, для меня сейчас было важным, что он был горячим. К напитку мне предложили какие-то сладкие крендельки и хлебобулочные изделия. Я отказался, потому что действительно не хотел, но они так меня обступили, что легче было сдаться и взять одну штучку.

– Сколько тебе лет? – спросила одна девушка. Я пытался вспомнить, не она ли застала меня вчера голым на полу, но никак не мог этого сделать.

– Девятнадцать, – безразлично ответил я.

– Что будешь делать, когда наступит мир? – продолжала она, а я не мог вспомнить значение этого слова. Оно было знакомо, но забылось совсем за этот проклятый, кровавый год. «Мир», – почему-то это слово меня даже пугало. Оно страшило меня своей неизвестностью, своей загадочностью и своей невозможностью. Ведь пока человек способен убить другого человека, настоящего мира не может быть. Сосуществование, тихая ненависть, но не мир.

– Не знаю, – ответил я. Девушки поняли всё по моему долгому молчанию. Возможно, и лицо моё подсказывало им, что мне сложно говорить о том, во что я, похоже, не верил.

***

Вместе с Харольдом мы вдыхали суету происходящего и, приготовившись покинуть место смерти и отправиться на вокзал, стояли и смотрели.

С полевой кухни разносился изумительный аромат горохового супа с копчёностями и печёной фасолью.

– На костях готовили, – со знанием дела выдаёт Вэйт.

– Конечно, для нашего брата мяса всегда не хватает. Но и без него обед будет восхитительным.

– Ощущения праздника, а мы уезжаем, – с досадой проговорил Харольд. – Может сегодня День Рождения кого-нибудь из наших правителей?

– Вряд ли…, – горько улыбнулся я наигранной наивности своего товарища. – Ты же знаешь, по какому случаю обычно закатывают пир.

Харольд побледнел, но тут и мне стало дурно: мы увидели подготовленные к раздаче канистры.