Алексей Рутенбург – Мы не вернёмся (страница 6)

Всего один тяжёлый выдох, жалкая секунда, и он снова превратился в уставшего старика.

– Сволочи, – пусто повторял он и мотал головой по сторонам.

– Ещё какие, – я опустил руку на плечо своему другу, и мы пошли дальше, игнорируя всё, что выводило нас из состояния равновесия.

***

Я шёл по болезненно знакомым тропам с тяжёлым чувством на сердце. Я боялся увидеть руины своего дома, поэтому передвигался медленно, отдаляя момент встречи с ним. Харольд покинул меня, и теперь мне было невыносимо трудно и одиноко.

Обхожу очередной дом, выхожу на мою родную улицу и вижу разрушенные руины дома, который стоял напротив нашего, а мой родной – цел и невредим.

Мне сразу же становится легче. Я не думаю о погибших соседях, я молюсь о здравии родных.

Сырость подъезда, лестница вверх, тяжёлые звуки моих шагов, и вот я уже напротив двери, за которой спрятался целый мир. Он представляется мне в мягких, тёплых, жёлтых тонах. Он волшебный, в нём моё детство и какой-то другой я. Я чувствую в нём аромат горячего кофе и бутербродов с сыром. В моей голове суббота, и вся семья с утра за общим столом принимается за завтрак.

Я просыпался всегда позже всех. Моя старшая сестра Ингрид, мать и отец уже сварили и разлили по чашкам кофе. На блюде выложены аккуратные, мягкие кусочки белого хлеба из ближайшей пекарни, самые свежие из всех возможных, самые вкусные. На них сливочное масло и сверху сыр.

На меня никто не ругается, что я долго сплю. Я ведь маленький…

Неожиданно, все мои мысли покинули меня. Передо мной дверь, я чувствую тяжесть своей шинели и винтовки. Мне кажется, что я сейчас упаду и больше никогда не смогу подняться.

Нужно постучать в неё, но я не понимаю, откуда в моей глотке комок. Почему мне кисло в груди и хочется взвыть.

Дверь распахнулась, и в дверях появился отец. Он дёрнулся от неожиданности, увидев меня, а я стою и пусто смотрю через щель между ним и дверным проёмом в тот волшебный мир. Мир, в который мне было страшно входить.

– Ульрих! – обрадовался отец и так крепко обнял меня, что мне стало не по себе, от чего я мгновенно вышел из ступора.

– Здравствуй, – тихо произнёс я.

– Дорогая, Ульрих приехал, – крикнул он в квартиру, отпустив меня.

В дверях появилась мать. Из кухни доносился вкусный запах домашней еды. Мой нос поймал его молниеносно, а желудок начал выворачиваться, бунтовать и требовать вкусненького.

– Сыночек, – обняла меня матушка и начала целовать. – Почему ты не предупредил нас, что приедешь?

– Я не знал.

Что со мной происходит? Я чувствую их нежность, доброту и не понимаю, что во мне замкнулось, упёрлось во что-то и давит из глаз слезу. Это ведь Боймер не вернулся, и его мать будет лить слёзы и, возможно, проклинать меня. Почему же тогда плачут мои родители и я. Я ведь живой.

***

Мы сидим за столом. Он выглядит невероятно богатым по нынешним временам. Сестра более сдержано поприветствовала меня, но я знаю, что она рада моему возвращению. Она работает медсестрой в местном госпитале. Представляю, что ей пришлось наблюдать и внутренне понимаю её, как никогда до этого. Мы никогда не были близки с ней, но сейчас мы едины в нашем молчании. Её тоже покалечила эта война. Зацепила.

Мы ужинаем мясом с помидорами, запечёнными под сыром, запиваем всё это недурным кальвадосом. Дамы же пьют красное полусладкое вино.

– Куришь? – спрашивает меня отец и протягивает мне пачку дорогих сигарет.

– Курю, – отвечаю я, и перед моим лицом появляется зажжённая спичка.

– На две недели значит. Хорошо, – улыбается мама, но я вижу её грусть, которую она пытается скрыть от меня.

– Держи. Нужно будет, попросишь ещё, – говорит отец и кладёт на стол передо мной солидную сумму денег.

– Это на лесопилке столько стали платить? – удивляюсь я.

Мы всегда жили небогато и то, что я видел сейчас, вызывало у меня много вопросов. Это всё поражало меня.

– Да, сынок. Дела пошли в гору. Сейчас мы изготавливаем особую продукцию, которая закупается самим правительством, – объясняет отец.

– Что вы делаете? – спрашиваю я. Отец залпом выпивает прохлаждавшийся в его рюмке кальвадос.

– Гробы, сынок. Гробы, – из его уст это звучит грозно и печально, утвердительно и истерично одновременно.

Наступает тишина. Мы не разговариваем. Я слышу, как мать открыла кран, как звенят тарелки, которые убирает со стола сестра. Я слышу свои мысли, и они угнетают меня. Я наливаю новую рюмку и выпиваю её, чтобы хоть как-то заглушить их.

– Хорошие гробы делаете? – меня не сильно задевает ремесло моего отца. Что в этом такого? Такое нынче время, я понимаю это, как никто другой. Уж лучше, чтоб твой товарищ был погребён в собственном гробу, нежели в плащ-палатке зарыт в землю чёрт знает где.

– Хорошо делаем, стараемся не ронять качество. Сейчас на этом рынке здоровая конкуренция. Порой…, – он слегка запнулся. – Пожалуй, не стоит, – неожиданно закончил он.

– О чём ты? Что ты хотел сказать? – мне искренне интересно, чего он не договаривает.

– Не надо, – умоляюще он взглянул мне в глаза и снова закурил.

– Надеюсь, Боймеру достанется лучший из ваших гробов, – это был не упрёк. Это было отчаяние.

– Боймер? – оживилась мама. – Это же твой одноклассник.

– Да, – подтвердил я. – Он погиб.

– Господи! – вырвалось из неё.

– А что с Харольдом? – спросила меня сестра.

– Жив, здоров, приехал вместе со мной.

– Вы все вместе были? – подхватывает отец.

– Нет. Я служил вместе с Боймером.

– Какая трагедия, – вздыхает в стороне мать.

– На фронте каждую секунду умирают десятки, сотни молодых парней, но трагедией это называют, если это касается лично тебя или близкого тебе человека.

– Когда же кончится эта война, – склонившись над грязной посудой, пусто произнесла моя мама.

***

Я вздрогнул и резко проснулся посреди ночи. Я был весь в холодном поту. Не помню, что мне снилось, но, скорее всего, это был очередной мой фронтовой кошмар. Рядом со мной на стуле сидела мама. Комната казалось мне чужой, я ощущал себя гостем в родном доме.

– Кошмар? – спросила матушка.

– Нет, просто…, не важно, – я не мог ей ничего рассказать. Я не хотел, чтобы она стала переживать за меня ещё сильнее, чем раньше.

– Скажи, – шепнула она, чтобы этого никто не услышал, кроме меня. – Тебе было очень страшно?

– Нет, – ответил я. – Там я вместе с друзьями. Они стали мне роднее братьев, и с ними не так страшно, как было бы без них.

Мама молча обняла меня и прижала к себе. Я ощущал мягкость её бархатного халата. Приятно, чертовски приятно. Так я и уснул, умастив свою голову у неё на коленях.

Она шептала мне старую детскую песенку. Сквозь туман сна я помнил, что любил её, но я совершенно не помнил слов.

***

На следующий день, после окружного военного управления, мы с Харольдом встретились в баре, который находился недалеко от нашей старой школы. Я сказал товарищу, что в деньгах мы не стеснены и можем брать, что пожелаем. Желания у нас были скромные: пара кружек пива и гренки с чесноком и сыром.

– Проклятые тыловики, – грустно произнёс Вэйт. – Тебе тоже сказали, чтобы по возвращению на фронт, держал язык за зубами? Мол, если начнёшь трепаться о том, что наши города тоже бомбят, тебя объявят мятежником, подрывающим боевой дух наших доблестных солдат.

– Да, – с трудом улыбнулся я. – Мне ещё сказали обязательно показаться врачу, пока мы здесь.

– Зачем тебе врач? – насторожился мой друг.

– Чтобы он оценил моё психическое состояние.

– Дохлый номер. Эти деревянноголовые всех отправляют на фронт.

– Я знаю, но сделать придётся. Обращусь к сестре, посмотрю заодно, в каких условиях она работает.

– Как спал сегодня? – неожиданно спросил Харольд. Он изменился в лице: напрягся, насторожился в ожидании моего ответа.