Алексей Рутенбург – Мы не вернёмся (страница 5)

– А вот и они, – заметил друг.

– Водка.

– Наступление.

В наших головах очень чётко сформулированы ассоциации. Мы знаем, что праздник – это последняя отдушина перед чем-то пугающим. Безумным, страшным.

Мы видим, как новоприбывшие, необстрелянные ребята пританцовывают возле раздачи.

– Слушай, а здесь всегда так кормят? – спрашивает обезличенный голос, и я чувствую, как слёзы сжимают мне горло. «Нет, только перед смертью», – с досадой подумал я. Я понимаю, что те единицы, которые выживут, которые переживут свой первый ад, те быстро усвоят то, что уже знаем мы.

– Мы в учебке две недели были, – донеслось из очереди, ожидавшей пищи.

Мы идём с Харольдом мимо этого неправильного, расхлябанного строя и от того, что мы слышим, нам становится жутко. Я смотрю на новобранцев и вижу их опрятные, аккуратно выбритые затылки и новое обмундирование. Они ещё не знают, что такое война.

– Чему можно научиться за две недели? – раздосадовано где-то внутри, печально спрашиваю я.

Вэйт посмотрел на меня, и опустошённые мы молча побрели дальше. Я мгновенно почувствовал вселенскую тяжесть в ногах. Я хотел остановиться и объяснять новичкам, к чему им следует готовиться. Я хотел как-то помочь им, что-то сделать, словно иначе все их смерти будут только на моей совести.

Харольд видел мой взгляд и понимал, о чём я думаю. Возможно, он тоже об этом переживал, а, возможно, он уже перешёл на новую стадию, когда ты смирился в понимании, что всё это бесполезно.

– Не надо, – тихо прошептал он. Только я мог слышать его голос. – Не терзай себя. Те несчастные везунчики, которых не скосит в первой волне, они всё поймут без твоих слов.

– А …, – начал было я. Я хотел что-то возразить, но товарищ продолжил.

– А ты нас вспомни, – эти слова были тяжелее всего для меня. – Боймер, ты, я …, а ведь наш друг Эрнст пытался говорить нам, когда мы добровольно решились идти на войну. О чём тогда мы думали? О том же думают и они.

– Крик артиллерии, стон снарядов и мат наших винтовок лучше донесли до нас истины, нежели слова Эрнста.

– Мы смеялись над ним. Думали, откуда ему-то знать, а ведь, в сущности, он был прав. Если бы мы прислушались к нему, возможно…, – хотел договорить Харольд.

– Нет, – отрезал я. – Вспомни нас, разве мы могли бы послушать кого угодно? Мы пусто пропускали все слова мимо ушей, кроме слов наших ораторов, политиков, призывающих нас, ради светлого блага нашей страны идти на фронт.

– Их бы сюда. Этих сук бы в окопы. Штыки им в руки, гранаты да вперёд за светлое будущее.

– Зачем, если есть такие, как мы? Молодые, импульсивные, несдержанные, ничего не понимающие.

– Слепо идущие туда, куда им велят.

– Умирающие за чужие идеи.

– За чужой маразм и эгоцентричное «хочу».

– Пешки, – мягко произнёс я.

– Мясо! – жёстко отозвался Харольд.

***

Мы стояли на полуразрушенной платформе под открытым небом. Ждать пришлось несколько часов под свист и пощёчины порывистого, сильного, ледяного ветра. Шинели крепко обнимали нас и не давали в обиду погодным условиям, но мы были слишком утомлены и печальны. Мы молчали и из последних сил ждали поезд, который скоро должен был увезти нас подальше от этого места.

Где-то вдалеке, на передовой разрывались снаряды, проливалась невинная, молодая, послушная кровь. Мы всё ещё слышали еле доносившиеся, заглушённые расстоянием звуки боя, и где-то внутри нас жил парализующий нас страх. Страх, что сейчас на платформу выйдет офицер и объявит какую-нибудь ересь о том, что необходимо возвращаться. О том, что фронту нужны все имеющиеся в распоряжении ресурсы.

Я чувствовал струи ледяного ветра, и сейчас только они успокаивали воспалённый под кожей испуганный мозг.

Стук колес и гул поезда породили невероятное волнение. Меня затрясло, а в голове звучала только одна фраза: «Скорее… Скорее, чёрт возьми!» Я с силой сжимал кулаки и, закрывая глаза, нервно ждал, когда же уже окажусь в этом проклятом вагоне. Харольд казался более спокойным, но, возможно, он просто имел больше сил, чтобы скрывать свои эмоции. Мои же из меня били через край. Казалось, что вот-вот и я захлебнусь в них.

***

Жёсткие скамейки поезда были желаннее любых перин. Мы неслись мимо полей и лесов в наш родной край. В край, в котором нет ужасов фронта и запахов крови. Неслись туда, где нет войны.

Мы с Харольдом долгое время не разговаривали. Один раз я повернулся к нему, чтобы что-то сказать или спросить. На что он жестом попросил оставить его в покое. Он, как и многие, пребывал в своих мыслях. Сейчас мы казались затюканными, забитыми сумасшедшими. Многих перетряхивал неожиданный нервный озноб, возможно, с каждым метром, что мы отдалялись от фронта, мы постепенно оживали, словно наша толстая кожа смягчалась. Это передовая сделала нас менее чувствительными. Это штыковые атаки и химические атаки вытравили из нас всё кричащее и всё восприимчивое. А теперь мы оттаивали и поддавались безумию, которое нападало на нас ужасными видениями и тысячами мыслей. По-моему, только сейчас мы поняли, что мы пережили за этот год. Только сейчас мы до конца осознали, что мы делали, и что нам ещё предстояло сделать. Война обрушилась на нас и закупорила некоторые психические каналы. Это произошло спонтанно. Наша центральная нервная система так защитилась, чтобы не дать сбой.

Мы видели наших ровесников, которые сходили с ума после первой бомбёжки. Ребят, которые сидели в окопах с безумными глазами, натянутыми улыбками и смеялись. Мы смотрели на них, и не понимали, что их реакция вызвана тем же, что видели и мы. Просто они не успели адаптироваться и подготовиться к защите. Они не смогли приспособиться. Не успели обрасти толстой кожей.

Я видел безумцев, которые прямо во время атаки вылезали из окопов и танцевали изо всех сил. Я видел, как их разрывали эмоции, и видел, как их разрывало на части. Самое мерзкое, что я видел и чего я никогда не смогу забыть.

Только сейчас, отдаляясь от фронта, мы могли думать обо всём. Там такого делать было просто нельзя.

Только сейчас всё это выползло из глубин нашего сознания и обрушилось на нас скопом со страшной силой.

– Я не представляю, как мы будем возвращаться обратно, – пугающим голосом произнёс Харольд. Я и ещё несколько ребят посмотрели на него, но ему было безразлично. Он смотрел в одну точку безжизненным взглядом, казалось, что он не моргал и боялся пошевелить хоть одной лицевой мышцей.

– Я надеюсь, что за эти две недели, война кончится, – сказал незнакомый мне парень, сидевший рядом со мной. – Мне уже неважно как. Пускай враг разобьёт нас и наши политики капитулируют. Лишь бы не возвращаться туда, – продолжал он.

И мы понимали его. В нём говорил не трус, а просто уставший от постоянного ужаса человек. Война за процветание нашей страны оказалась не такой простой, как считалось изначально. Речей ораторов хватило на несколько поколений, но все они уже сложили свои головы за сладкие обещания прекрасного будущего. Те, кто остались, уже не верят никому и проклинают своих пастухов.

«Мы никогда не умрём», – эхом пронеслось в моей голове голосом Боймера. Я почувствовал, как по щеке потекла слеза.

Как я скажу матери своего друга, что он погиб. Как я скажу ей, что мне подарили жизнь, а ему нет. Была бы возможность, я сделал бы всё, чтобы спасти его и именно поэтому, когда лейтенант Майер приказал мне идти, Боймер за моей спиной слабым голосом умолял меня бежать оттуда.

Никого больше нельзя было спасти. Да и моё спасение – это случайность.

***

В окне вагона поплыли до боли знакомые виды. Харольд глядел в них с тем же невероятным чувством, что и я. Мы возвращались в места, где потерялось наше детство. Страшно подумать, но отделяет наше неоконченное детство от нашей глубокой старости всего один год.

Мы смотрели и старались увидеть какие-либо отличия от того привычного, что нам запомнилось. По ощущениям нас очень давно не было дома, но капитально ничего не изменилось. Мне на секунду показалось, что даже воздух пахнет, как в детстве и с очередным вздохом моё сердце начало щемить и на глаза снова стали наворачиваться слёзы.

– Мы дома, – сказал Харольд. Я видел лицо своего друга. Ему девятнадцать, как мне, но по его взгляду я дал бы ему все сорок. Что-то появилось в нашем взгляде такое, что нельзя было объяснить. Что-то, что пугало мирных людей и роднило нас с животными.

Мы шли по родным улицам и видели дома, разрушенные в результате бомбардировки. Видели до боли знакомые воронки. Этого мы никак не ожидали и не хотели увидеть.

– Неужели война добралась и до нашего детства, – тихо сказал я. – До нашего дома.

Мы стояли на перекрёстке и чувствовали, что нас обманули.

– Почему никто ничего не сообщил? – удивился Харольд.

– Чтобы мы не думали о том, что что-то угрожает нашим родным.

– А они сами?

– А думаешь, им разрешено писать на фронт о том, что здесь происходит на самом деле? – гнев просыпался во мне и надувал мою грудь.

– Ублюдки! – злобно процедил сквозь зубы Вэйт. – Завтра в окружном военном управлении я им…, – мой друг сильно разволновался. Его необходимо было остановить. Он вспыльчивый, резкий, сначала натворит, потом думать будет. По крайней мере, до передовой он был таким.

– Харольд, ты ничего не будешь делать и ничего никому не станешь говорить, – холодно настоял я. Он посмотрел на меня. Маска ярости сверкала на его лице, казалось, что он сейчас руками разорвёт кому-нибудь горло. – Иначе плакал наш отпуск. Того и гляди, попадём под трибунал.