Алексей Рутенбург – Мы не вернёмся (страница 2)

Я стоял как вкопанный, хотя чувствовал, что сейчас мои ноги согнутся и я рухну.

– Что-то ещё? – немного спокойнее спросил офицер, после того как отдал свои расчётливые приказы и освободился.

– Лейтенант Майер передал со мной пакет, – я протянул забрызганный грязью конверт. Офицер поморщился, но всё же взял его из моих рук, вскрыл и, читая, отошёл к столику.

– Список роты, – усмехнулся он. – Представить бойцов, погибших за дело отчизны к наградам, – продолжал офицер. – Да, лейтенант там совсем с вами обмяк, – вымолвил он. – За какие это заслуги? За то, что сделали то, что должны были, – штабной офицер свернул письмо пополам и убрал. – Лейтенанта так и быть наградим, остальных – негоже. Только сперва, убедимся, что все из списка погибли и идентифицируем их.

«Какая же ты, гнида», злился я. На ярость и гнев после такой тирады, силы откуда-то вдруг появились во мне.

– Имя? – обратился ко мне толстощёкий офицер.

– Ульрих Дюрхель, – произнёс я.

– Тебя наградят и отпустят в отпуск, но сначала пройдёшь курс реабилитации, – разъяснил он мне и снова развернул список. – Вот этот – не умер, – с какой-то, что ли досадой и сдержанной яростью сказал офицер. Он положил листок перед молодым человеком, сидевшим за столом и что-то писавшим. Своим жирным пальцем офицер ткнул в жёлтый клочок жизни, оставшийся от всей моей роты. Листочек с фамилиями…, только и всего.

«Какой же ты всё-таки ублюдок».

***

Реабилитация. Неделя в лазарете под присмотром медсестёр и врачей. Запах смерти и стоны раненых. В палате нас было шестеро, а на следующий день уже пятеро. Один из пациентов скончался примерно в четыре утра. Он стонал всю ночь, но это не мешало остальным засыпать. Здесь каждому снились свои кошмары. Да, они были связаны одной нитью и всё-таки у каждого ужасы были свои. Порой ребята подскакивали посреди ночи и кричали, один даже схватил костыль и пытался применить его в качестве винтовки. Потом, правда, раздосадованный взвыл и запустил свой костыль в стену.

Мне снилась школьная пора, когда мы с Альбертом и Харольдом размышляли, фантазировали о том, какая же всё-таки война. Почему-то тогда мы думали только о подвигах и почестях. Думали о том, как красиво будем выглядеть в военной форме, как будет легко познакомиться с девушкой. О том, что наши родные и наша страна будут нами гордиться.

Наши полёты и фантазии всегда прерывал Эрнст Лайхингер. Он сразу проявил себя как противник войны. Он был нашим другом, но не разделял нашего восторга и желания пойти в армию.

Мне кажется, что он единственный уже тогда понимал, что она такое на самом деле.

Эрнст говорил нам о трудностях, но мы утверждали, что вместе сможем выдержать всё. Он говорил нам о смерти, но мы смеялись и считали, что она может коснуться любого, но только не нас. «Мы никогда не умрём», – говорил Боймер, а мы с Харольдом поддерживали его. Как же мы были глупы.

В лазарете кормили не дурно. Понимаю, что для гражданских подобная еда была бы не по вкусу, но нам-то, фронтовым псам, после наших харчей. Миска похлёбки, да в тёплой конуре и при виде очаровательной медсестры. Вот так на секунду забываешь о том, как твоего товарища чёрной кровью и гноем выворачивало наизнанку после того, как он вдохнул смертельного газа. Доля секунды отделяют жизнь от смерти. Вовремя не нацепил на лицо противогаз – результат всем известен заранее. Он тогда до вечера мучился, его постоянно тошнило и разрывало изнутри. «Ульрих, я не хочу умирать!», – вот, что кричал он. В такие моменты солдаты не славят Родину и не чирикают как патриотические болванчики, в эти моменты они страдают. Они стонут о том, что хотят жить, хотят ещё хотя бы раз увидеть мать и увидеть прекрасный рассвет. Им страшно, и они знают, что им уже ничего не поможет.

Я ел, и мне казалось, что еда в лазарете может по своим вкусовым свойствам конкурировать с лучшими блюдами в лучших ресторанах мира. Забрасывал в себя от души и улыбался во весь свой рот. Я видел, как медсёстры шушукались, иногда я даже улавливал, о чём они говорили. «Он единственный выжил из всей роты…, наверное, трудно ему. Матушка Хельга сказала постоянно следить за ним». Мне было приятно? Мне было трудно? Мне было безразлично. За этот год я истратил все чувства. Сейчас я апеллировал фактами, а факт такой: я в тепле, в уюте сижу и ем. Мне не угрожает опасность, я живой.

Терзать себя иными мыслями я буду вечером, когда останусь наедине с самим собой, а сейчас я наслаждаюсь возможностью жить и чувствовать себя в безопасности.

– Ульрих? – раздался до безумия знакомый голос. Я обернулся и увидел Харольда. Живой, здоровый он стоял передо мной и разводил руки в стороны. – Будь я проклят, Ульрих Дюрхель.

Мы не виделись с учебки, где нас гонял наш инструктор целых два месяца, чтобы мы не сдохли в первые же дни на передовой. Остальному мы уже научились на месте.

– Ты как здесь? – удивлялся Вэйт. – Чёрт, как же всё-таки я рад тебя видеть.

– Меня на реабилитацию отправили, потом домой в отпуск, – ответил я.

– Ого, вот так удача! Я тоже еду домой, стало быть, отправимся вместе.

– Тебя за что? – поинтересовался я.

– По сроку службы, друг мой, – Харольд сжал кулаки и от радости весь трясся. – Очередь моя подошла. Наконец-то, дождался. Надеюсь, буду дома и объявят, что кончилась эта чёртова война. А тебя за какие заслуги?

Я замолчал. Сейчас, когда передо мной сидел мой одноклассник, мне хотелось повернуться и увидеть рядом с нами Боймера. На секунду я даже поверил, что это возможно, но тут же вспомнил, почему я здесь.

– Потому что выжил, – конечно, я погрустнел на глазах, и Харольд это заметил.

– Все мы, раз трепыхаться ещё можем, значит, живые. Рассказывай, – подбадривал меня мой школьный приятель.

– На нашем участке противник пошёл в наступление, а наша верхушка об этом ни сном, ни духом, – начал я. Харольд зацокал и неодобрительно покачал головой.

– Сдают в последнее время наши генералы. Дело – дрянь.

– Так оно и понятно. Победа уже давно под сомнением, непонятно ради чего воюем. Вот наши великие умы и бьются как бешенные в припадках. Не знают, как положение дел спасти.

– Вот только умираем из-за их ухищрений-то мы.

– В общем, нам так тяжело уже давно не приходилось. Я, грешным делом, думал, что мы просто привыкли, а не тут-то было.

– Чувствуют гниды, что мы сейчас ослабели. Вот и пытаются нас максимально выжить.

– Ну вот, наступление, связь перебили, почти все погибли… Все выжившие понимают, что нам уже не спастись.

– Скверная ситуация, так ты, это…, чудом…, – начал Харольд, но я тут же его перебил.

– Чудес не бывает, – вздохнул я. – Лейтенант Майер приказал мне бежать в штаб, чтобы вызвать артиллерийский огонь по нашим позициям. Вот так я и выжил.

– Больше никто? – очень пусто спросил Вэйт, хотя и сам прекрасно понимал бессмысленность своего вопроса. – Значит, Боймер…, – он не хотел договаривать.

– Погиб, – закончил я вместо него.

– Мы никогда не умрём, – с тихой грустью горько произнёс Харольд.

– Глупо, не правда ли? – заметил я.

– Так же, как и вся жизнь. Так же, как и эта война.

– Вот так я попал сюда. А ты? – обратился я к другу. Он сильно поник, но, что поделаешь. Война – дело такое.

– Мы тут недалеко стоим. Я жду, когда меня в отпуск отпустят, а пока…, ну, забегаю иногда в лазарет, – явно он что-то не договаривал.

– Темнишь, паршивец. Ох, темнишь, – засмеялся я.

– Да нет…, ну, кормят тут вкусно, – ухватился он глазами за мою миску и так неправдоподобно ляпнул, что первое на ум пришло.

– Да-да, – усмехнулся я. Харольд весь покраснел. – Кормят тут вкусно.

Вэйт неожиданно выстрелил глазами во входную дверь в столовую и расплылся в улыбке. Я обернулся и увидел молоденькую медсестру, смущённую чрезмерным мужским вниманием. Потом я посмотрел на товарища, который не сводил глаз с плывущей по столовой девушке.

– Ага, понятно всё с тобой. Лямуров устраиваешь, пока в окопы назад не посадили, – сказал я.

– Вот ты приставучий та. Ульрих, разве тебе не хотелось бы пообщаться не с людьми, несущими смерть, а с прекрасной девушкой, несущей жизнь?

– Жизнь, – проговорил я и задумался. – На этой проклятой войне мы стали другими, Вэйт. Наверное, ни одному приличному человеку не захочется общаться с такими как мы.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что мы не говорим, мы бранимся, через слово из нас вылетают похабные слова. И дело в том, что там для нас – это обычное дело. Мы забыли, что такое стеснение и можем запросто заговорить о таких вещах, что нормальному человеку сделается худо.

– Она – медсестра. И её не смущают ни наши разговоры, ни наши поступки. Более того, она повидала такого, что вполне может сравниться по эмоциям с пережитым нами. Сколько ты думаешь ей лет?

– Наверное, как и нам девятнадцать, – ответил я.

– Ты прав. И в свои девятнадцать вместо театров и кино, она видела более тысячи смертей. Особенно, говорит, плохо после наступлений. Они не спят сутками и доводят себя до состояния, что валятся с ног.

– Поэтому ты и влюбился? Потому что она понимает тебя, как никто другой? – спросил я.

– Мы не влюблены, – ответил он. – Мы просто помогаем друг другу забыться.

– А я забывался в солдатских борделях, которые для меня открыл Альберт. Теперь его нет, – снова пусто произнёс я.