Алексей Рутенбург – Мы не вернёмся (страница 1)
Алексей Рутенбург
Мы не вернёмся
От автора
Данная книга – это антивоенный роман из двух частей.
Первая часть была написана меньше, чем за месяц (15.10.2021 – 11.11.2021). В тот момент я испытывал ужасно шокирующие эмоции и такое ощущение, что если бы не написал что-то подобное, то съел бы изнутри сам себя. Символично, что датой, когда поставил финальную точку, является годовщина окончания Первой мировой войны, которую я использовал как референс.
Прочитав всего Эриха Ремарка, я пропитался запахами и мыслями той войны. Но всегда считал, что не имею морального права писать о чём-то таком.
Когда же столкнулся с глубоким эмоциональным потрясением, которое заставило меня что-то начать писать, позволил себе скинуть этот камень собственного запрета и выдал результат.
В своей работе я не называю стран, не называю года, даже не называю, что за война происходит. Для меня это не важно. Важным остаётся лишь идея показать жизнь обычного города во время войны. Правда, использую немецкие имена, но это только из-за того, что они мне просто нравятся, и в данном случае они помогали мне поддерживать атмосферу данного произведения для себя во время работы.
Вторая часть («Жизнь после или кофе с молоком») писалась дольше и позже. Закончил её только в июле 2024-го года. Идея второй части – показать жизнь этого же города с этими же героями, но сразу после окончания той войны. Как только закончил работать над этой частью, «Мы не вернёмся» (которая планировалась как отдельное произведение) была убрана из сборника «Когда любовь умирает» и объединилась с ней в единой книге.
Приятного прочтения!
Мы не вернёмся
Холодная ноябрьская земля собиралась окутать наши тела и согреться с помощью них. Тяжело дышать, воздух обжигает внутренности. Лёгкий морозец тоже решил пощипать их, но до наших, спрятанных под шинелями, ему не добраться. Руки у него коротки. Он властен только над теми внутренностями, что изредка встречаются под ногами в нашей будущей могиле.
Бомбардировка. Не ожидал, сука…
Наше отделение уткнулось в мокрую грязь, как в объятия женщины. Сегодня воротило на славу. Все понимали, что ещё бы чуть-чуть и от нас мокрого места бы не осталось. Противнику уже не надо будет идти в наступление, можно будет просто перешагнуть через наши раскуроченные тела, через наши разбитые позиции.
– Газом будут травить? Как думаешь? – толкнул меня Боймер.
Я, наконец-то, смог оторвать руки от своей каски, будто до этого они намертво примёрзли, а сейчас, наконец, отлипли, и, не поднимая головы, замучено пробубнил: «Охота им на нас ещё и газ тратить. Итак, видно, что нам крышка».
– Почему наши, – Боймер указал пальцем в небо, – ничего не предприняли, чтобы избежать этого? Целую роту на корм червям… Просто так.
– Как обычно, – иронично улыбнулся я. Сил диктовать прописные истины вовсе не было, да и желания воду в ступе толочь тоже.
Снова засвистела приближающаяся смерть, и мы с Боймером постарались так глубоко вдавить себя в землю, как несмышлёный ребёнок пытается прятаться в любимых руках своей мамы.
Снова земля содрогалась, и было такое ощущение, что наши предшественники, которые уже остались здесь раньше, зовут нас составить им компанию.
Вполне ожидаемо, что кого-то задело: недалеко от нас кто-то яростно закричал и начал сквернословить. Хотя, мы уже не воспринимали брань, как отход от культурной речи или как что-то вызывающее. Здесь подобная речь – это совершенно обычное дело, как и крик Пауля, которому осколок порвал живот. Он очень быстро потерял много крови и сил. Когда мы гуськом пробрались к нему, мы увидели, как он догорает. Пауль развалился, облокотившись на землю и склизкую грязь, как на домашний уютный диван с подушечками. Его живот разворошило. Нам не впервой видеть кишки, но каждый раз подобное трогает со страшной силой, особенно когда видишь, что это произошло с кем-то, с кем ещё только вчера вы вместе сидели вечером и перекидывались в карты. Никто не бегал вокруг Пауля, не суетился и не причитал. Все понимали, что ему конец и что все остальные в скором будущем к нему присоединятся.
– Дюрхель! – раздался голос, который всегда сковывал меня. Это наш командир, мы его уважали и беспрекословно подчинялись ему. Мне казалось, что он единственный офицер во всей армии, которому есть хоть какое-то дело до нашего брата.
Я не подскакивал как болванчик по стойке смирно, но обернулся и дал всем видом понять, что слушаю его. Всё-таки уже не первый день вместе. Вместе жили, вместе сражались, вместе и умрём.
– Бегом в штаб! Связи нет, от всей роты от силы человек двадцать осталось. Врага пропускать нельзя любой ценной, поэтому вызываем огонь по нашим позициям!
– Товарищ лейтенант, – только успел пробубнить я.
– Ульрих, иди, – тихо послышалось от Боймера.
– Дюрхель, нет времени. Донесение должно быть передано в штаб! Всё понятно? – грозно отчитывал меня командир.
– Так точно, – пусто ответил я. Он спасает мне жизнь… Своим приказом лейтенант дарит мне возможность выжить, дарит мне шанс. Как из всех он выбрал меня? Это слепой случай или я чем-то заслужил это право. Но я ведь никакой не выдающийся, совершенно рядовой солдат, так почему же я?
– Беги, Дюрхель. Беги, – я посмотрел на Пауля и увидел его трясущегося с гримасой то ли счастья, то ли великой тоски. Он улыбался, но его глаза скрючило так, словно он сейчас расплачется. Он, как и любой здравомыслящий, понимает, что сейчас произошло, но не гневит бога, чёрта, лейтенанта, а просит меня быстрее убраться отсюда подальше, пока ещё есть возможность спастись. Хотя бы кому-то…
Лейтенант дал мне пакет с какими-то документами. Я взял его и несмело, всё ещё поглядывая на развороченный живот Пауля, не доверяя, где-то в глубине не веря, что я могу остаться в живых, попятился назад. Пока от переполняющих меня изнутри эмоций не развернулся и не побежал прочь со всех ног от этого места.
***
Я не помню, как передо мной оказалась толстощёкая рожа штабного офицера. Она выказывала мне презрение, и широко используя армейский словарный запас, отчитывала меня. Я и сам был несколько в том виноват. От эмоций, захлестнувших меня, мой язык, казалось, заблудился где-то в глотке и не мог найти дорогу к свету. Вид мой был неподобающим. Я был весь потрёпанный, весь грязный. Дело в том, что я бежал со всех ног, падая, вставая, из меня через слёзы и крики вырывалась сама жизнь. Я мог себе это позволить, потому что в лесу меня никто не видел. Я матерился и проклинал свою жизнь. Жизнь, которую подарил мне лейтенант. В самом деле же, я проклинал и ненавидел эту чёртову войну, но сейчас для меня это было одно и тоже. За то время, что я провёл здесь, я уже не мог отделить понятия жизнь и война. Казалось, они переплелись и являются одним целым.
Сегодня была не первая ужасная атака. Не первый раз, когда казалось, что всё кончено. Но сегодня меня спас приказ моего командира, а мой одноклассник, с которым мы вместе добровольно ушли, чтобы сражаться за нашу отчизну, он точно погибнет. Здесь не надо даже пытаться надеяться, что всё обернётся. Все, кто остался на передовой, вся моя рота сегодня будет похоронена в нашем окопе. А я буду живым…
Я не думал о том, что надо благодарить лейтенанта, я не думал ни о чём, кроме своих товарищей. Кроме Боймера, который тогда, почти год назад, когда мы сидели за одной партой, толкнул меня в плечо и улыбнулся, а потом, после первой бомбежки, в окопе, стиснув зубы, ошалело смотрел в пустоту и не издавал ни звука, потому что, если бы он начал это делать, его было бы не остановить.
Из класса на фронт нас ушло трое: я, Альберт Боймер и Харольд Вэйт. Других дураков не нашлось. Все мы дружили и вот…, Боймер погиб, а что с Харольдом – я и не знаю.
Я размахивал руками и ногами, психовал и бился в припадках, но, когда добрался до наших позиций, то снова стал молчалив и холоден, только весь грязный.
– Что? Дезертировал, ублюдок! Страшно, а твои товарищи там свою кровь проливают! Сколько служишь, герой? – кричал на меня офицер из штаба. Он не давал мне вставить ни слова. Он был доволен собой, отчитывал подонка, который якобы испугался умереть за него.
– Меня прислал лейтенант Майер, – я закрыл глаза и, пытаясь пропустить оскорбления, твёрдо сказал.
– Какой лейтенант? Что ты мелешь? Где связь? – не унимался офицер.
– Связи нет, враг ведёт плотный огонь по нашим позициям. В живых почти никого из роты не осталось. Лейтенант Майер приказал бежать в штаб, вызывать огонь на себя, – отчётливо проговорил я, понимая, что второй раз просто не смогу этого сделать. Я не смогу снова выдавить из себя это без слёз, ком в горле уже так сильно подкатил, что еле хватало сил держаться.
– Чего же ты молчал, урод! – снова раздался грозный голос штабного, и он удалился от меня.
– Тебя бы суку в те окопы…, – с болью, с трудом, еле слышимо слетело с моих губ. Из-за возникшей возни, никто этого не услышал.
Из-за таких наша жизнь становится болью. Он не чувствовал запаха крови. Той крови, что из раны товарища брызжет в твоё лицо. Тёплой, противной, живой. Он не чувствовал страха во время артиллерийской бомбёжки. Не лежал, сжавшись, как эмбрион в воронке. Не тащил с поля тех, кого ещё можно спасти, и не видел глаза ещё живых, но уже мертвецов, которым отказываешь, чтобы сберечь силы и вынести как можно больше тех, у кого ещё есть хоть какие-то шансы.