Алексей Русанов – Странная сказка. Том 2 (страница 4)

Он внезапно швырнул смятую бумагу и попал точно мне в лоб.

— …хрена ли тогда не шаришь, что пятьдесят первую можно взять, только если ты подозреваемый! А ты пока — даже не свидетель! Потому что ещё никакого дела не возбуждено!

Потапов произносил «возбуждено», разумеется, с ударением на «у», как все менты. Но поправить его у меня не хватило наглости. Он и так был чрезвычайно раздражён тем, что не смог «расколоть» меня сходу и заставить написать «чиста сердечное». Впрочем, надо отдать следователю должное: он быстро вернул контроль над эмоциями и даже занялся самоанализом.

— С изнасилованием я лоханулся, да? — неожиданно доверительно спросил он. — Не вмастил? Странно… А что ж ты её не оприходовал? Не сумел? Ну ничего, у мужиков так бывает, бывает… Или она стала сопротивляться, и ты её по башке каким-нибудь булдыганом отоварил? А? Так было, Никаноров?

Я не видел смысла ему отвечать и вообще разговаривать с ним. Уже стало понятно, что я влип в эту жуткую ментовскую паутину и, чем больше буду трепыхаться, тем сильнее стану в ней запутываться, а этот красномордый паучара будет только наматывать на меня новые липкие нити.

Больше всего сейчас я переживал не за себя, а за жизнь Олеси. Но раз следак мне соврал, значит, она жива. Конрада Ивановича я известил. Он поднимет на ноги кого надо, подключит каких-нибудь целителей, раган (чтоб им всем на костре гореть!). Они наварят своих зелий, принесут жертвы нужным богам — и Олеся будет спасена. А я… Ну, уж как-нибудь и со мной всё утрясётся. Может быть, не сразу, возможно, после того, как она придёт в себя и будет способна дать показания. Правда, Олеся ведь может и не вспомнить, что на неё напал Серый. Это произошло так внезапно. Ну да ладно — главное, чтобы она себя вспомнила.

А вот с Серым — это, конечно, проблема. Его тело рано или поздно найдут. Но смогут ли связать со мной? Моих отпечатков пальцев на нём нет. Но я пихал его ногами: интересно, сможет ли это определить экспертиза? Наверное, нет, особенно если пройдёт хороший дождь до того, как обнаружат тело. Представляю, какой тому же Потапову достанется «глухарь»: посреди леса найден труп молодого парня, совсем голый, насаженный на острый обломок корня. Как такое расследовать?

Я невольно улыбнулся своей мысли, и Потапов тут же уловил это, решив, что я среагировал на его слова:

— Смешно тебе, Никаноров? Весело? Приятно вспоминать, как ты девчонке череп проломил? Походу, ты у нас серийник, Кирилл. Мстишь девчонкам за свою импотенцию?

— Какой-то у вас нездоровый интерес к моей потенции, — огрызнулся я. — И если я — серийник, то придётся вам найти других моих «жертв» и доказать, что это я на них напал.

— А ты — начинающий «серийник»! Напал и на первой же жертве спалился, — на ходу выстроил удобную версию Потапов. — Ты думаешь, многим маньякам удаётся накромсать «серию»? Хрен там плавал! Большинство попадаются на первой жертве. Потому что обычно маньяки — очень тупые. Как ты, Никаноров!

Я опять улыбнулся: как же примитивно он пытается меня спровоцировать!

— Опять тебе смешно?! — Потапов подпустил в голос грозного рыка. Вероятно, в каких-нибудь ментовских методичках по ведению допроса это называется «раскачивать по эмоциям». Но меня перепадами интонации не впечатлить. Я и сам умею голосом превращать людей в послушных марионеток.

Мне вдруг стало интересно: Потапов — «спящий» или «бодрствующий»? Вдруг я могу его прямо сейчас загипнотизировать и спокойно уйти из ментовки? Или он из тех «специальных» ментов, которые занимаются «бодрствующими»? Олеся что-то такое упоминала. Надо проверить.

— Вы знаете, что такое «бурт»? — спросил я.

Потапов удивился неожиданному вопросу.

— Яма такая, в которой картошку хранят.

Тут уже удивился я: оказывается, у этого слова есть и другое значение.

— А при чём тут…? Ты мне зубы не заговаривай, Никаноров!

— Вы сейчас отдадите все мои вещи, выведете меня из здания и отпустите на свободу, — сказал я тем самым «хихакающим» голосом. И только потом спохватился: у меня же нет отвлекающего реквизита — ни чёток, ни чего-нибудь ещё! Вероятно, поэтому бурт на следака не подействовал. Он лишь брезгливо поморщился и сказал:

— Ты чего, решил мне тут дурку мастырить? Дохлый помер — никто тебя невменько не признает. Лучше просто сознайся: повёл девку в лес, чтобы трахнуть. Не получилось. Она начала сопротивляться, и ты пробил ей голову. Всё же понятно, как два пальца!

— Я живу в посёлке далеко отсюда. Олеся — где-то в Кёниге, даже не знаю точно где. Зачем мне её тащить в лес, за десятки километров, в пять утра — чтобы трахнуть?

Потапов на несколько секунд подвис, осмысляя мой аргумент. Но быстро нашёлся:

— Так ты её похитил! Увёз на машине, затащил в лес и…

Он похабно похлопал ладонью по кулаку.

— Логично, — согласился я. — Только у меня машины нет. И почему в пять утра? Почему не бросил в лесу, а потащил на дорогу, просил вызвать скорую?

— Пересрал! Испугался, что она зажмурится, и запаниковал. А насчёт машины — это проверить надо.

М-да… С машиной, конечно, нестыковочка: пробьют мою фамилию по базе и увидят, что на меня зарегистрирована машина, на которой Наташка ездит. И за которую я плачу кредит.

— А почему в пять утра?

— Да кто же вас знает, маньяков? Невтерпёж тебе было.

Меня неприятно поразило, как легко Потапов разбил все мои аргументы. И задумался: если всё так легко обернуть против меня, то как же мне защититься? Правду я рассказать не могу. Убедительно соврать у меня не получилось. И что теперь делать-то? Засада…

Я ушёл в себя, в свои мысли и совсем перестал слушать, что там вещает следователь. И невольно вздрогнул, когда он со всей дури треснул ладонью по столу и гаркнул:

— Будешь признаваться или нет?!

Я уже хотел было ляпнуть: «Нет, не буду», но осёкся. Не признаю ли я тогда косвенно свою вину? Мол, я виновен, но признаваться в этом не буду? Подумав несколько секунд, я дал выверенный ответ:

— Мне не в чем признаваться. Я рассказал вам всю правду.

— Какую правду, Никаноров?! Что вы ходили за маслятами?

— За опятами. Я перепутал. Волнуюсь: первый раз в жизни на допросе.

Потапов нехорошо прищурился:

— А это пока не допрос. Мы с тобой просто беседуем, неформально.

— Значит, если это не допрос — то нет и никакого уголовного дела?

— Нет.

— И значит, я не арестован? И могу просто встать и уйти?

— Да щас! Уголовки пока нет, но это вопрос времени, — пояснил Потапов. — У нас на лицо тяжкие телесные. Так что ты задержан в рамках доследственной предварительной проверки.

На меня вдруг накатил приступ жесточайшей усталости. Я зевнул во весь рот, аж слёзы выступили на глазах.

— Может, тогда закончим с разговорами по душам и оформим всё по правилам? Под протокол?

Потапов, заразившись от меня, тоже зевнул и ответил:

— Ну давай под протокол. А потом мы тебя закроем. Посидишь в ивээсе, понюхаешь парашу, может, и сообразишь, что я тебе не враг. Тебе же, дураку, хочу помочь, чтобы не впаяли на полную катушку. Чтобы суд по минимуму дал! Ты же пойми: вилка от двух до пятнадцати. От двух, — он даже для убедительности показал пальцами «козу», — до пятнадцати, Кирюха!

«Кирюха! Хрен тебе в ухо!» — вспомнилась мне дебильная присказка уже покойного Серого, и я поморщился.

— Так мы будем оформлять? — спросил я с раздражением.

— Говно вопрос! — ответил Потапов, придвинул к себе ноут и принялся на удивление шустро набирать в нём текст протокола с моими краткими ответами на формальные вопросы. Фамилия-имя, дата и место рождения, адреса прописки и проживания… Я уже не стал ерепениться, а механически давал краткие ответы на его вопросы, словно играя в словесный пинг-понг. Когда следователь дошёл до вопросов о том, что случилось с Олесей, я стал отвечать предельно осторожно, взвешивая каждое слово. Потапов больше ничего не уточнял, нигде и никак не пытался подловить меня на противоречиях и нестыковках.

Заполнив свой опросник, он распечатал его на древнем принтере, издававшем звуки, больше подходящие для ржавой ножовки, забрал листы и положил их передо мной.

— Внизу каждой страницы напиши: «С моих слов записано верно. Дата. Подпись с полной расшифровкой: фамилия, имя, отчество». Только давай быстрее: я утра ещё не жрамши ни хрена. Подписывай и вали спокойно в ИВС. А я хавать пойду.

Моя рука уже потянулась накалякать подпись, но по привычке, выработанной за годы работы в офисе и общения с юристами, вроде Нюхтилина, я на автомате просматривал страницы. Не вчитываясь — просто сканируя по диагонали, и вдруг взгляд зацепился за словосочетание «тупым тяжёлым предметом». Я вернулся к началу предложения и с нарастающим удивлением прочитал: «И тогда я ударил её по голове тупым тяжёлым предметом».

— Да подписывай уже! — гаркнул Потапов. — Хули тут читать?!

Но я его проигнорировал. Кинувшись изучать протокол с самого начала, я обнаружил, что следователь напихал в него массу вещей, которых я не говорил. На бумаге я полностью признавал себя виновным в нападении на Олесю!

У меня не было больших иллюзий о методах работы ментов, но такой беспардонности я не ожидал. Я поднял выпученные от удивления глаза на Потапова:

— Это же подлог! — растерянно выговорил я.

Он сцапал со стола распечатанную фальшивку.

— Не подлог, а тест на внимательность. Но ты, конечно, молодец, тест прошёл успешно.