Алексей Русанов – Странная сказка. Том 2 (страница 5)
У меня просто не было сил, чтобы ругаться, орать, даже просто высказать следаку всё, что я о нём думаю.
— Это подлость, — единственное, что я смог выдавить. Слова глупые, наивные, но совершенно искренние.
— Не подлость, а оперативная хитрость!
Потапов совсем не выглядел смущённым. Он спокойно порвал распечатанный протокол и снова стал что-то записывать в ноутбуке. Снова заскрежетал принтер.
— Ничего подписывать не буду! — предупредил я.
— Твоё право. Можешь в конце написать: с протоколом не согласен в части такой-то и такой-то. Хочешь вообще ничего не пиши: я просто сделаю заметку об отказе. Но протокол в любом случае пойдёт в дело.
Потапов, объясняя всё это, положил передо мной обновлённый вариант протокола. Первым порывом было просто гордо скрестить руки и даже не прикасаться к нему. Но рациональнее будет проверить, какие ещё подлянки пытается завернуть следак. Поэтому я всё же взял протокол и мысленно сказал себе: «Представим, что я — Нюхтилин!» И с такой установкой я принялся скрупулёзно вчитываться в каждое предложение, обдумывать его, вертеть в голове так и эдак, прикидывая, может ли оно мне повредить в последующих разбирательствах. Новый текст оказался неожиданно близким к тому, что я говорил. Приходилось писать: «С моих слов записано верно» на одной странице, на другой, а вот на третьей…
— Мы ходили за опятами, а не маслятами, — сказал я. — В первый раз я ошибся, перепутал от волнения.
— Так и напиши, — подсказал Потапов, — внизу страницы: «Не согласен с протоколом в части…», на самом деле, я сказал то-то и то-то.
Я поколебался, но в конце концов последовал его совету. Других ловушек в протоколе обнаружить не удалось. Подписанные страницы я отдал Потапову, который их быстро проглядел и сказал:
— Вот теперь всё чики-пуки!
Потом встал, распахнул дверь и крикнул в коридор:
— Нечистенко!
На его зов явился пухлощёкий сержант в ментовской форме, которая была ему явно тесна. На ремне у него были закреплены наручники, дубинка и кобура. Серая форменная кепка держалась криво, потому что… ей мешали рога! Точнее рожки — небольшие, округлые, как у молодого телёнка. Сержант, несомненно, был из… Как их Конрад Иванович называл? Чёрт, вылетело слово из головы… Бесы? Балясы?
— Звали, товарищ майор?
— Забирай этого пассажира и закрывай в ИВС.
— Есть! — услужливо ответил сержант, а потом обратился ко мне уже совсем другим, командным голосом:
— Выходим в коридор, руки за спину!
Вельнясы!
Мы вышли, и я сложил руки так, как было приказано. На запястьях опять защёлкнулись «браслеты». Пока сержант вёл меня по коридорам, придерживая за предплечье, я думал: стоит ли сказать, что я знаю, кто он? В итоге, решил воздержаться. Если эти вельнясы трутся рядом с раганами, значит, такая же дрянь, как ведьмы. Лучше с ними общаться поменьше — целее буду.
Меня привели в какое-то крыло ОВД, где находились камеры. Сержант передал меня тамошнему дежурному вместе с бумагами. Дежурный снял наручники и заставил раздеться до трусов. Отработанными движениями он вывернул все карманы, прощупал швы. Забрал ремень из джинсов, шнурки из кроссовок. Опять пришлось подписывать какую-то макулатуру.
От усталости и переживаний у меня в голове всё словно туманом затянуло. Ни казённый бубнёж дежурного, объяснявшего правила внутреннего распорядка, ни содержание бумаг до меня не доходили. Я делал всё чисто механически. И испытал даже парадоксальное чувство освобождения, когда за спиной лязгнула железная дверь и я оказался в пустой камере. Наконец-то уединение и покой.
Глава 3. Специалист
Александр Васильев
Жёсткие откидные нары безо всякого матраса и подушки показались мне удивительно комфортными. Лицом к стенке, локоть под голову, закрыть глаза — и мгновенно наступил крепкий, глубокий сон. Мне привиделось странное попурри из недавних впечатлений. Дуб, похожий на сиамских близнецов. Пищащие светлячки, которые на самом деле — души безымянных мёртвых детей. Рагана, летящая по звёздному небу на байке, и волосы у неё развеваются на ветру, постепенно превращаясь в шевелящихся змей, словно у Медузы Горгоны. Ундины загорают на берегу в лунном свете, и на них надеты настолько дерзкие купальники, что выглядят русалки гораздо эротичнее, чем совсем без одежды. Последним привиделся мне Тетис Лонкин — Старик Троп, в серой куртке, в грязной вязаной шапочке. Он держал в руках ржаной каравай, отщипывал от него кусочки и отправлял в рот. Жуя, он восхищённо покачивал головой, довольно жмурился и время от времени приговаривал:
— Смотри, Кирилл Никаноров! Ты мне пообещал!
Но через все видения, как центральный стержень, проходило сквозное ощущение тревожной спешки, боязни опоздать, не успеть. Оно было связано с Олесей, которой во сне рядом со мной не было, но я постоянно о ней помнил.
Сон был грубо прерван металлическим лязгом. Это в двери откинулась металлическая заслонка, равнодушные руки со стуком поставили на откидную полку две алюминиевые миски — с гороховым супом и с макаронами. Рядом встала кружка с чаем, легла пластиковая ложка.
— Забирай жратву, Никаноров! — приказал равнодушный голос дежурного.
В этот момент я ощутил, насколько проголодался. И как сильно хочу пить! Меня не смутило то, что суп пересолен, а чай — сладкий до приторности. Переваренные макароны улетели за пять минут вместе с соево-хлебной котлетой, которая, возможно, некоторое время лежала рядом с настоящим мясом. Поев, я испытал острый приступ животного счастья: сытый, в тепле, никуда не надо идти, ни от кого не надо убегать. Но уже через пару минут включился мозг, и ощущение беззаботности растворилось без остатка, как конфета в желудочном соке.
На первый план вышла та самая разъедающая душу тревога за Олесю, которая не покидала меня даже во сне. Как она там? Жива ли? Пришла ли в сознание? Если пришла, то какие последствия будет иметь то, что натворил Серый? Сможет ли она полностью восстановиться? Мне очень хотелось помолиться тому самому прусскому аналогу Асклепия, бога врачей, которого упоминал Олесин папа. Но, к сожалению, я не знал никаких молитв и даже не мог вспомнить имя этого бога.
Потом мысли плавно перетекли к обдумыванию того, что теперь будет со мной. Посадят или не посадят? Я искал ответ на этот вопрос и не мог найти. По сути меня обвиняют в том, чего я не делал — в нападении на Олесю. И я имел бы полное право возмущаться и пылать праведным гневом, если бы не Серый. Конечно, я не хотел его убивать. Но он свалился в яму после моего толчка, а, значит, по закону это — непредумышленное убийство. Скорее всего… Или, может, законная самооборона? Это ведь Серый на нас напал. Он открыто угрожал убийством. Но, по-моему, если в результате самообороны нападавший погибает, то это всегда признают превышением допустимых пределов. Или не всегда? В общем, есть масса вопросов, на которые мне мог бы ответить только профессиональный юрист. Эх, адвоката бы хорошего нанять — матёрого, опытного, какого-нибудь нашего кёнигсбергского Сола Гудмана. Да только где ж его взять?
Я никогда не был наивным и вполне представлял, что такое правосудие в России. Поговорка «от сумы да от тюрьмы не зарекайся» не на пустом месте родилась. Был бы человек, статья всегда найдётся. Но, с другой стороны, даже если меня и посадят, жизнь ведь на этом не закончится. Люди выходили на свободу и потом жили, работали, создавали шедевры: Федор Михалыч, Александр Исаич — тому примеры. Так что, может, и не стоит бояться этой траектории судьбы? Эх, вот сейчас бы мой дар включить и посмотреть: сюда пойдёшь — условный дадут, туда свернёшь — пятнашку отмотаешь. Но дар молчал, как партизан на допросе.
Вместо предвидения у меня включилось моё хлёбаное живое воображение. Я вдруг представил, как через десять лет отсидки выхожу, и у ворот тюрьмы меня встречает незнакомый шестнадцатилетний подросток со смешным пухом над губой — Андрюха. А я всё пропустил: его выпускной в садике, первую линейку в школе, первую пятёрку и двойку, первый велосипед… И так мне от этой представленной картинки сделалось тошно, так душно! Накатил приступ настоящей клаустрофобии: показалось, что нештукатуренные кирпичные стены камеры надвигаются, чтобы расплющить меня. Нестерпимо захотелось вырваться отсюда, сбежать — куда угодно, хоть в мир Велей, лишь бы только самому решать, что мне делать, куда и когда идти…
Я еле удержался от того, чтобы не заколотить в дверь, не заорать: «Выпустите меня, суки!» Пришла в голову идея: не применить ли бурт к дежурному по ИВС? Она показалась такой соблазнительной, особенно на фоне медленно остывающей клаустрофобной паники. Но и от этого я удержался: у меня не получилось загипнотизировать Потапова глаза в глаза, где уж тут пытаться — через толстую железную дверь.
В общем, в таких внутренних терзаниях и метаниях от одной безумной идеи к другой я провёл весь остаток дня. Ночь тоже не принесла облегчения. Лежать на нарах было жёстко и холодно: выданные тонкий матрас и ветхое одеяло не спасали. Свет в камере на ночь не выключался и мешал заснуть. Но главное — не желали выключаться мои тревожные мысли, страхи и сомнения, которые жрали меня заживо, как стая голодных пираний.