Алексей Русанов – Странная сказка. Том 2 (страница 6)

Только к утру я сумел забыться беспокойным неглубоким сном, который был грубо прерван очередным лязганьем «кормушки»: принесли завтрак. Я попробовал заговорить с дежурным по ИВС, но безуспешно. Почему-то такой игнор меня ужасно расстроил. Зато я невероятно обрадовался, когда, забрав тарелку из-под каши и кружку из-под чая, дежурный положил на их место полотенце, кусок самого дешёвого мыла, зубную щётку и пасту. Как же мне не хватало этого! Я не мылся, не чистил зубов уже больше суток, и поэтому чувствовал себя практически бомжом. В камере была раковина и кран с холодной водой, но мне этого хватило, чтобы вымыться хотя бы до пояса.

Умытый, освежённый, с почищенными зубами, я сел и стал ожидать вызова на допрос, бесконечно проигрывая в голове вчерашнюю беседу со следователем. Я перебирал вопросы, обдумывал, как было бы лучше и правильнее ответить на них. Прикидывал, о чём Потапов может спрашивать меня сегодня, готовил непробиваемые ответы на его коварные вопросы, выстраивал в голове то, что называют «линия защиты». И очень опасался, как бы меня не вызвали раньше, чем я успею всё продумать.

Никто даже не подошёл к моей камере до самого обеда.

Когда «кормушка» открылась и на неё опять стали выставлять алюминиевые миски с едой, я буквально накинулся на дежурного, требуя сказать, когда меня вызовут на допрос.

— Когда следователь решит, тогда и вызовет.

Это всё, что мне удалось узнать. Поев, я стал уверять себя, что меня вызовут с минуты на минуту. Не могут же меня просто так продержать в камере целые сутки! Наверное, никогда в жизни время не тянулось так мучительно медленно, как в эти часы. И чем больше проходило времени, тем слабее становилась моя надежда.

К ужину она окончательно умерла.

Возвращая пустые миску и кружку, я спросил:

— Ну хотя бы завтра меня на допрос вызовут?

И сменившийся дежурный неожиданно оказался разговорчивей, чем его предшественник.

— На тебя дело уже завели?

— Нет, кажется, — неуверенно ответил я.

— Значит, у тебя просто задержание. Оно на сорок восемь часов максимум.

— А с какого момента отсчёт? Когда меня задержали фактически?

Сердце радостно подпрыгнуло: если так, то уже завтра утром меня или отпустят, или объявят об официальном аресте. Но охранник тут же опустил меня с небес на землю:

— Не, считают с момента, когда протокол составлен.

— Понятно, спасибо большое!

— Да не за что!

Он забрал посуду и поднял заслонку.

Протокол был вчера составлен где-то в середине дня. Значит, завтра не позже обеда — что-то произойдёт. Удивительное дело: пять минут назад я был уверен, что не смогу заснуть до утра от этой мучительной неизвестности. Но теперь, как только хоть что-то прояснилось, я моментально успокоился. Умылся, почистил зубы и прилёг, думая недолго подремать. Но провалился в крепкий сон без сновидений до самого утра.

Проснулся я, как ни странно, спокойным и умиротворённым. Во мне появилась готовность к любому повороту судьбы. Может, пока спал, я прошёл стадии отрицания, гнева, торга и прочего, перейдя сразу к принятию?

Позавтракав, я настроился ждать до обеда, будучи уверен, что Потапов будет мариновать меня в камере по максимуму. И просчитался.

Неожиданно рано дверь с гулким скрипом открылась, и за ней оказался тот самый рогатый вельняс с фамилией Нечистенко, которая ему идеально подходила.

— На выход! Руки за спину! — приказал сержант с рогами.

Опять защёлкнулись наручники, и он повёл меня по коридорам и лестницам. Как я и ожидал, мы пришли в тот самый кабинет, где я позавчера мы так душевно поболтали со следователем. Потапов за это время ничуть не изменился, кажется, даже рубашка и свитер на нём были те же самые. Но в кабинете появилось кое-что новое. Точнее — кое-кто.

У стены в обычном офисном кресле сидел человек в сером мятом костюме. На его плохо выбритом лице застыла страдальческая гримаса. Покрасневшие глаза слезились.

— Браслеты сними, — тихо сказал Потапов, и сержант оперативно выполнил приказание. Следователь мотнул головой, и сержант, понимающе кивнув, вышел в коридор.

— Присаживайтесь, Никаноров, — сказал мне Потапов, и я сел на уже знакомую неудобную табуретку. — Знакомьтесь, ваш положняковый… э-э-э… в смысле — защитник по назначению, Лиходедов Андрей Степанович.

Он широким жестом указал на типа в мятом костюме. Тот подошёл, протянул мне руку, я её пожал. Рука была холодная и липкая.

— Рад знакомству, — проблеял Андрей Степанович, обдав меня сильным запахом перегара.

— Взаимно, — механически ответил я.

Стало понятно выражение лица моего адвоката по назначению: он мучился тяжёлым похмельем. Защитник плюхнулся обратно в кресло и громко икнул.

— Вам нужно время, чтобы пообщаться с адвокатом? — подчёркнуто вежливо поинтересовался Потапов. В его вопросе легко угадывалась скрытая издёвка.

— Нет, спасибо, — поспешил я ответить, и Андрей Степанович кивнул, бросив на меня благодарный взгляд.

— Хорошо, — кивнул Потапов. — Тогда перейдём к важному. Сообщаю вам, Кирилл Александрович, что сегодня в отношении вас возбуждено уголовное дело по признакам преступления, предусмотренного частью второй статьи сто одиннадцать Уголовного кодекса Российской Федерации. Это умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, совершённое с особой жестокостью и повлёкшее тяжкие последствия.

Эти длинные официальные формулировки выползали у него изо рта, как ядовитые сколопендры, и я слушал их, забывая дышать.

— Потерпевшая — Высокова Олеся Глебовна, возраст — семнадцать лет, несовершеннолетняя, что является отягчающим…

— Что с ней сейчас? — перебил я следователя. — В каком она состоянии? Я имею право знать!

Я обернулся, ища поддержки у адвоката, но тот сидел, молча уставившись в пол. Казалось, он вот-вот блеванёт на казённый линолеум. Тогда я повернулся к Потапову и уже собирался накинуться на него, схватить за грудки и трясти, пока не узнаю, что с Олесей! Видимо, он почувствовал мой настрой и примирительно сказал:

— На данный момент она находится в реанимации. Состояние стабильно тяжёлое. Если потерпевшая умрёт — а врачи оценивают вероятность летального исхода как высокую — дело будет переквалифицировано по статье сто пятой.

Потапов сделал зловещую паузу, но на меня она не подействовала: я не знал, что это за статья, и вопросительно посмотрел на адвоката. Тот нахмурился и пояснил:

— Умышленное убийство.

И громко икнул.

— Следствие располагает достаточными доказательствами вашей причастности, — продолжил Потапов. — Биологические следы на одежде, смывы с рук, следы крови на трассе, ведущие из леса. Свидетельские показания. В связи со всем вышесказанным…

Даже не знаю, какой Потапов пугал меня больше: позавчерашний, пытавший подло подловить меня грязными приёмчиками, или сегодняшний — холодный, официальный, живое воплощение бездушной юридической машины, медленно прокручивающей людей на фарш.

— … я официально уведомляю вас о возбуждении уголовного дела и вашем статусе подозреваемого. Вам всё понятно?

— Более чем, — ответил я с напускной бодростью, хотя на душе у меня было кисло. Нет, я ожидал всего этого, но до последней минуты во мне жила парадоксальная надежда на чудо, на то, что всё как-то само собой разрешится, утрясётся…

Когда я поставил свою подпись на бумаге, подтверждая, что уведомлен, я окончательно осознал: капкан захлопнулся, и я из него самостоятельно не вырвусь. И уж тем более меня не вытащит этот адвокат-алконавт. Следователь пробубнил мне мини-лекцию о правах, которыми я якобы располагаю. Но истинную цену этих «прав» я хорошо понимал: достаточно было взглянуть на моё воплощённое «право на государственного защитника». Оно тихо сидело у стеночки и икало.

— Теперь, Кирилл Александрович, я должен получить ваши показания по существу дела, — заявил Потапов, и начался нудный и дотошный допрос, где мне пришлось опять рассказать придуманную мною версию про несчастный случай. Следователь просто засыпал меня массой мелких малозначимых вопросов. Они периодически повторялись, иногда в другой формулировке, и приходилось тщательно следить, чтобы все ответы совпадали. Я понимал, что меня хотят взять измором.

Не знаю, сколько времени крутилась эта словесная карусель. После суток в одиночной камере у меня сбилось чувство времени. Но думаю, что не меньше двух часов. Неожиданно мне на помощь пришёл адвокат, который внезапно сорвался со своего места, пробормотал:

— Давайте сделаем перерыв!

И выскочил из кабинета. Видно, совсем ему поплохело, бедолаге.

Когда мы остались с глазу на глаз, Потапов опять сменил тон с официального на фальшиво-задушевный:

— Никаноров, лучше бы тебе сознаться. По-хорошему. Я ведь сейчас обращусь в суд об избрании меры пресечения, и дальше ты небо будешь видеть только в клеточку. А так — до суда сбацаем подписку о невыезде, и сможешь погулять несколько недель, а то и месяцев. Поверь, в твоей ситуации — это очень щедрое предложение с моей стороны. На зоне будешь волосы на жопе рвать, что не согласился!

— Мне не в чем сознаваться, — уже не в первый раз повторил я.

— А ещё я ведь могу в дело и сто тридцать первую пристегнуть. Это изнасилование. К моменту передачи в суд, мы её снимем, если не сможем доказать. Но пока ты в СИЗО будешь сидеть, сокамерники твои про неё узнают. И знаешь, что делают с теми, у кого по сто тридцать первая? А?