Алексей Русанов – Странная сказка. Том 2 (страница 3)
— У вас паспорт перед глазами, — напомнил я.
Он не смутился и спокойно ответил:
— Что официально в разводе, я видел. Но сейчас многие и без штампа живут. Поэтому и спрашиваю.
— Я в разводе, и постоянных отношений на данный момент нет.
— А непостоянных?
— И непостоянных тоже. Вообще, какое это всё имеет отношение к…? Короче, дайте уже позвонить!
— Базара ноль! — Потапов подвинул всё ещё подключенный к зарядке телефон поближе к краю стола. — Включай, звони.
Я включил телефон и под внимательным взглядом следователя ввёл код разблокировки. Плевать, что он его теперь знает! У меня в телефоне нет никакого компромата, яперед законом чист и прозрачен, как стакан дистиллированной воды. Как только я открыл «Контакты», Потапов меня предупредил:
— Звонок положен только один. Так что хорошо подумай, кому будешь звонить!
— Я уже подумал, — ответил я и собрался было ткнуть в имя «Конрад Иванович», но Потапов меня остановил.
— Разговор разрешён только на громкой связи, чтобы я всё слышал. Ты можешь только сообщить, что задержан и где находишься. Больше ни о чём не говорить!
— А где я нахожусь, кстати? — поинтересовался я. Городок, в который меня привезли, мне опознать не удалось.
— Межмуниципальный отдел МВД РФ Гвардейский, — официальным тоном отбарабанил Потапов.
— Гвардейск?
— Ну да. А ты думал — где?
— Нигде не думал. Я звоню?
— Звони, звони. Но на громкой связи.
Я набрал Конрада Ивановича и включил режим громкой связи. Уже после второго гудка послышался взволнованный знакомый голос:
— Доброе утро, Кирилл! Где вы так задержались? У вас всё в порядке?
— Здравствуйте, Конрад Иванович! — громко сказал я, наклоняясь к лежавшему на столе телефону. — Нет, не в порядке. Меня задержала полиция. Я сейчас нахожусь в ОВД Гвардейска.
— Полиция? Почему вас…
Но я перебил старика и заговорил быстро и чётко:
— С Олесей случилась беда. Её увезли в больницу, в какую — я не знаю. У неё черепно-мозговая…
Потапов молниеносным движением прервал звонок и сграбастал телефон со стола.
— А вот это пойдёт в протокол как намеренная помеха следствию! — рявкнул он так, что я вздрогнул. Но это был чисто рефлекторный испуг — от внезапного громкого звука. Я совершенно не боялся, наоборот — ликовал. Всё, что хотел, я сделал, что надо было сообщить, — сообщил. Дальше уже Конрад Иванович и Глеб Генрихович разберутся: обзвонят скорые, больницы, найдут, куда её увезли. А этот красномордый может орать сколько угодно.
Впрочем, Потапов быстро остыл и успокоился. Однако выражение лица у него резко переменилось. Из сочувственно-заинтересованного оно превратилось в жёсткое и решительное. С таким лицом боксёры выходят на ринг в решающем раунде. Я же — наоборот, расслабленно улыбнулся, очень довольный тем, что всё получилось.
— Лыбишься, да? — тихо, но угрожающе спросил Потапов. — Думаешь, развёл меня как лоха? Только я не лох, Кирюша. Зря ты так считаешь, ой, зря!
— Я так не считаю, — возразил я, но Потапов снова взорвался и треснул ладонью по столу.
— Хватит мне тут фазана заряжать! — заорал он так, что, наверное, стены завибрировали. — Думаешь, я реально купился на всю твою туфту? Какие, к хренам собачьим, маслята в ноябре?! Какой нахрен автобус, если тебя задержали в пять-тридцать?! Автобусы раньше шести не ходят! Какой овраг, если на потерпевшей — ни грязи, ни царапин, ни ссадин — ничего, кроме раны на голове?! Дача ложных показаний — это отягчающее обстоятельство! Тяжкие телесные, с особой жестокостью, в отношении несовершеннолетней — это сто одиннадцатая УК, часть вторая. До десяти лет! Десятка, понимаешь? Десятка тебе ломится! И ты ещё усугубляешь!
В этот момент заиграла песня «Что ж ты, фраер, сдал назад»: у Потапова зазвонил телефон. Его аж перекосило от того, как это не вовремя. Но он всё же ответил громогласным:
— Да!
То, что ему сказали, сделало следователя задумчивым и хмурым.
— Сейчас! — буркнул он, спрятал телефон в карман и, ничего не говоря, вышел из кабинета. Я остался сидеть один.
Десять лет? Реально? Или это он запугивает? Хочет меня на понт взять? Блин! Если Олеся не придёт в себя, я ведь ничего не смогу им доказать, никак не оправдаюсь. А если они ещё и тело Серого найдут? Приедут, например, со служебными собаками, пойдут по моим следам и выйдут на ту самую поляну… Тогда уже не десять лет, а… пятнадцать? двадцать? Или сколько там дают за убийство? Блин, почему я хотя бы ментовские сериалы не смотрел? Хоть чуть-чуть бы в этих делах шарил!
Дверь распахнулась, и вошёл всё такой же хмурый Потапов. Он обошёл стол, выдвинул ящик, достал из него чистый лист. Взял лежавшую на бумагах ручку. Опять обошёл стол, положил бумагу и ручку с другой стороны стола, передо мной.
— Пиши! — сказал Потапов.
— Что писать?
— Чистосердечное пиши.
— Что-что?
— Пиши чистосердечное признание. В убийстве гражданки Высоковой Олеси Глебовны.
Глава 2. Под протокол
Борис Чичибабин
Я не мог поверить в услышанное. Убийство? Это значит, что Олеся… Даже мысленно невозможно было произнести это страшное слово. Может, я ослышался? Может, он сказал написать объяснительную, или как это у них называется?
— Простите, пожалуйста… Вы не могли бы повторить: что именно я должен написать? — с трудом выговорил я, потому что во рту пересохло и язык еле ворочался.
— Мог бы! — охотно и даже с энтузиазмом откликнулся следователь, который стоял, нависая надо мной своими двумя метрами роста. — Бери ручку и пиши: «Чистосердечное признание». А дальше — излагай во всех подробностях, как ты затащил девочку в лес, как… изнасиловал и ударил по голове. Это, Кирюша, — Потапов похлопал меня по плечу, — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлёкшее смерть потерпевшего. Статья «три однёрки», часть четыре. Тут уже срок от двух до пятнадцати. И если сознаешься, получишь по нижнему.
Он говорил очень напористо, очень убедительно, однако я его не слушал. У меня в груди расплывалось облегчённое тепло, а жуткая боль, охватившая меня на несколько секунд, отступала.
Я понял, что он врёт и Олеся жива.
Следователя подвела одна-единственная деталь: он решил сымпровизировать и придумал изнасилование. Нет, логика в его версии была. Зачем бы ещё взрослый разведённый мужик мог затащить в лес несовершеннолетнюю девчонку? Что им ещё там делать? Не грибы же собирать! Тем более, с маслятами я не угадал. Если бы Олеся умерла, то при осмотре тела теоретически могли найти следы изнасилования. Но я-то знал, что следов нет и быть не может. Значит, всё это враньё. Олеся жива!
С трудом сдерживая улыбку — губы так и норовили расплыться — я взял ручку, придвинул бумагу… Потапов тут же замолчал, и я легко представил себе его чувства в этот момент. Это было сродни ощущениям рыбака, у которого поплавок внезапно ушёл под воду, и удилище гнётся, показывая, какая солидная рыба клюнула: самое главное — чтоб не сорвалась.
Рука легла на бумагу и, после нескольких секунд колебаний, вывела на листке сначала огромную пятёрку, а рядом с ней — единицу.
Я отложил ручку в сторону и протянул листок Потапову. Он озадаченно смотрел на мои цифры.
— Это что за художество? — наконец спросил следователь.
— В соответствии с правом, данным мне пятьдесят первой статьёй конституции, я отказываюсь от дачи показаний, — заявил я, а потом не выдержал и всё же улыбнулся. — Хотел вам кое-что другое нарисовать, но подумал, что это будет совсем грубо.
Потапов не сумел скрыть своего разочарования. Он выдернул бумагу из моих пальцев, обошёл стол, грузно опустился в кресло. Долго смотрел на листок, потом поднял глаза на меня.
— Это ты правильно сделал, что не нарисовал, — сказал он странным сдавленным голосом, в котором я почувствовал еле сдерживаемый гнев. — Иначе уже сегодня в пресс-хате с этим «кое-чем» познакомились бы некоторые отверстия твоего тела.
Он взял мой листок с нарисованным номером, отставил руку, словно любуясь, а потом резко смял бумагу и скомкал до размера теннисного мяча.
— Ты у нас, значит, очень умный, да, Кирилл? Про пятьдесят первую статью знаешь, — сказал он, заводясь всё больше. — Только если ты такой грамотный…