Алексей Рудь – Мир П.Л.М.С. Скелет в чужой шкуре (страница 5)

— Зависит от того, кто спрашивает, — отвечаю я.

Спокойно. Даже расслабленно. Хотя внутри всё сжимается. Чужое тело помнит драки. Моё тело — нет. Моё тело умеет вести переговоры.

— Купец сказал, что ты должен нам.

— Купец? — переспрашиваю. — Который уехал на юг?

— Он самый. Занял у нас денег под твою работу. Ты работу не сделал — вернешь долг.

Логика железобетонная. Не для этого мира — для любого. "Ты виноват в том, что нанявший тебя — мошенник".

— Сколько? — спрашиваю.

— Двадцать золотых.

Я не знаю, много это или мало. Но по тому, как побледнел Ярий — много.

— У меня нет двадцати золотых, — говорю я правду.

— Тогда отдашь меч. И кинжал. И мальчишку.

Мальчишку.

Вот здесь внутри меня что-то обрывается. Я смотрю на Ярия. Он молчит. Он готов. Потому что привык, что его продают, покупают, бросают. Он не сопротивляется. Он даже не злится.

Я злюсь.

За двоих.

— Меч и кинжал я могу отдать, — говорю я тихо. — Мальчишку — нет.

— Это не торг, — крупный усмехается. — Я забираю всё.

Он тянет руку к Юрию.

И я успеваю подумать: "Лена бы сказала: не лезь. Пашка бы испугался. Аналитик во мне просчитал 12 вариантов, и 10 из них — я в луже крови".

Потом я смотрю на лицо Ярия.

Оно такое же, как у Пашки, когда он проигрался в компьютерной игре. Обиженное. Беззащитное.

Я хватаю со стола кружку — и со всей силы разбиваю её о голову бугая.

Глава четвертая — драка, первое убийство в этом теле, паника и момент, когда Артем понимает: здесь правила другие. Здесь за доброту убивают. Но он всё равно выбирает доброту. Потому что иначе он перестанет быть собой.

Глава 4. Первая кровь

Кружка разбивается о голову бугая с глухим, мокрым звуком.

Я не знал, что глина о череп звучит именно так — не как в кино, не «хруст», а «бдыщь». Что-то тяжелое, органическое, неправильное.

Бугай не падает. Он шатается. Из рассечённой брови течёт кровь — яркая, красная, слишком живая для этого грязного места. Он моргает. Смотрит на меня. В его глазах нет боли. Только удивление. И злость. Огромная, глухая злость.

— Ты… — говорит он. И больше ничего. Потому что рот открывается, а слов нет. Есть только рык.

Дальше — всё как в тумане.

Не потому что я не помню. Я всё помню. Каждую секунду. Каждое движение. Просто это было так быстро и так медленно одновременно, что я до сих пор не знаю, как это описать.

Рука бугая летит к мечу. Моя рука — быстрее. Потому что тело Аргоса помнит войну. Оно знает, что делать, даже когда мозг кричит: «Стой! Мы не убийцы!»

Я хватаю со стола нож. Чей-то, грязный, с зазубринами на лезвии. Вонзаю в плечо бугаю. Не в шею. Не в сердце. Я не хочу убивать. Я хочу остановить.

Он даже не кричит. Он выдыхает — и бьёт меня. Кулаком. В лицо.

Мир взрывается белым светом. Я падаю на пол. Ломит скулу — чужую, но больно по-настоящему. Во рту металлический привкус. Я не помню, когда в последний раз пробовал кровь в реале. Лет в двенадцать, когда дрался во дворе с Витькой Соловьевым из-за мяча.

"Сейчас не двор, — думаю я. — Сейчас меня убьют".

Ярий кричит. Я слышу его сквозь звон в ушах: «Господин! Господин, сзади!»

Я перекатываюсь. Меч бугая врезается в пол в сантиметре от моего уха. Каменная крошка летит в лицо. Остро. Больно.

Второй из троицы уже рядом. Тот, с арбалетом. Он не стреляет — близко. Он бьёт прикладом. Я подставляю руку — и слышу треск. Не кости. Слава богу, не кости. Просто сустав хрустнул.

"Теперь я не смогу нормально держать меч, — панически отмечает аналитик. — Твою мать, не сейчас!"

Я вскакиваю. Ноги держат. Спина горит. Левой рукой хватаю со стола тарелку — единственное, что под рукой. Швыряю в арбалетчика. Тарелка разбивается о его плечо. Бесполезно. Но он отшатывается — на секунду. Мне нужно только на секунду.

Бугай замахивается снова. Я уже не уклонюсь.

И здесь Ярый.

Маленький, грязный, перепуганный мальчик хватает со скамьи ногу от стола — отломанную, тяжёлую, с ржавым гвоздём на конце — и бьёт бугая по ногам.

Сзади. По коленям.

Мужик оседает. Не падает, но его подкашивает. Он поворачивается к Юрию — и теперь уже не я, а мальчик у него на прицеле.

«Нет. Только не это».

Я не думаю. Я не анализирую. Я не считаю варианты.

Я делаю то, что никогда себе не прощу.

Хватаю кинжал — тот, что на поясе, чужой, с темной рукоятью и выемкой для пальца. И вонзаю его в шею бугая.

Ровно туда, где сонная артерия. Я не знаю анатомии в совершенстве. Но тело Аргоса — знает. Оно знает, куда бить, чтобы кровь фонтанировала. Чтобы человек умер за пятнадцать секунд. Чтобы не мучился.

Кровь тёплая. Очень тёплая. И скользкая. Она заливает мою руку по локоть. Она на лице. На губах. Солёная.

Бугай хрипит. Смотрит на меня. Я вижу, как уходит жизнь из его глаз. Сначала злость. Потом удивление. Потом — пустота.

Он падает. Сначала на колени. Потом лицом вниз. В лужу собственной крови.

Я стою. Смотрю на него.

Внутри — тишина.

И знаешь, какая? Не та, к которой я привык. Не утренняя тишина с чашкой чая. Не тишина без снов.

Это тишина мертвого поля после боя. Она звенит.

— Господин! — Ярий дёргает меня за руку. — Господин, бежим! Двое остались!

Я поднимаю глаза.

Арбалетчик и третий, который всё это время стоял у входа — они смотрят. Не бегут на меня. Не стреляют. Они боятся.

Почему?

Я опускаю взгляд на себя. Руки в крови по локоть. Кинжал зажат в правой — та, что не болит так сильно. Я тяжело дышу. И наверное, на лице у меня такое выражение… Такое, которое они видели только у безумцев или у людей, которым нечего терять.

— Уходим, — говорю я. Голос чужой. Хриплый. Не мой.

Мы выскакиваем из таверны. За спиной — крики, топот, но никто не бежит за нами. Пока.

Мы бежим. Не знаю куда. Узкими улочками, мимо вонючих канав, мимо удивленных лиц. Ярий тянет меня за рукав — он знает дорогу. Я просто переставляю ноги.