Алексей Рудь – Мир П.Л.М.С. Скелет в чужой шкуре (страница 2)
— Как дела на работе? — спрашивает она.
— Нормально.
— Опять «нормально»?
— А что должно быть? Пожар? Увольнение?
Она вздыхает. Я чувствую, что обидел ее. Не нарочно. Просто я не умею говорить о работе. Для меня работа — это не жизнь. Это способ оплачивать жизнь. И там ничего интересного. Там цифры, отчеты, начальник, который через полгода уйдет. Я это чувствую. И не могу рассказать Лене, потому что она спросит: «Откуда ты знаешь?» А я не знаю откуда. Просто чувствую. Внутри. Как холод. Как перед грозой.
Вечером — сериал.
Лена утыкается мне в плечо. Ее волосы щекочут шею. Я смотрю на экран, но не вижу. Я чувствую её тепло. И думаю: «Когда я умру — я буду скучать по этому теплу больше всего».
Сериал глупый. Я знаю, кто убийца. Но Лена не знает. Она подскакивает на диване: «Ой! А вдруг это он?» Я говорю: «Посмотрим».
Я вру. Потому что уже знаю. Но я хочу продлить это её состояние — незнание, удивление, жизнь. Она живая. А я — уже знаю всё.
Мое знание — это проклятие.
Я смотрю 600 сериалов, я прочитал 4000 книг, я переслушал сотни подкастов. И теперь нет сюжета, который бы меня удивил. Нет человеческой реакции, которую бы я не предсказал. И это — пустота. Огромная, холодная пустота. Потому что если ты знаешь, чем кончится — зачем смотреть?
Но я смотрю. Ради Лены. Ради её «Ой!».
В 23:00 — ложимся.
Лена засыпает быстро. Я лежу, смотрю в потолок. Думаю.
О чём я думаю?
О том, что сегодня могло быть последним. Что завтра я могу не проснуться. Что тогда будет с Леной и Пашкой? Лена выйдет замуж. Хорошо. Пашка вырастет. Хорошо. А меня не будет. И это нормально. Все умирают.
Но я не хочу умирать.
Я хочу быть здесь. Хочу пить из отбитой кружки, слушать, как Лена спит, и делать вид, что сериал интересный. Хочу злиться на Игоря и не идти на пиво. Хочу бояться холодного пола по утрам.
Я хочу жить. Даже скучно. Даже больно. Даже зная всё наперёд.
Закрываю глаза.
Темнота. Ни звука. Ни картинки.
Я не вижу снов. Никогда.
Но сегодня перед закрытием глаз я представляю: снег, поле, я иду по снегу один. Мне холодно. Я иду долго. А в конце — дом. Горит свет. И я знаю, что там Лена и Пашка. И я стучусь. А они открывают.
Я никогда не видел этот сон. Но он у меня — в памяти сердца. Он есть. Даже если мозг выбрасывает его, как ненужный файл.
Засыпаю.
И в этот раз — не просыпаюсь там, где должен.
Глава 2. Темнота, которая не кончается
Отказ.
Я не сплю. Я не бодрствую. Я — между.
Знаешь это чувство, когда падаешь во сне? Когда нога резко дергается, и ты просыпаешься в холодном поту. Вот это — но без дерганья. И без пробуждения.
Падение длится вечность.
Я чувствую, как мое тело — то, родное, Ленино любимое, Пашкино "папино", с родинкой на левом боку и шрамом на коленке — оно где-то там. Осталось. Я слышу, как врачи говорят: "Тоннельный синдром". Нет. Я слышу сирену. Нет. Я ничего не слышу. Я просто знаю, что моё тело разбито. Фура. Лед. Три секунды на анализ. Я выбрал не тот вариант.
Мысль не паническая. Тихая. Как выдох перед сном.
И всё.
Больше ничего.
А потом — темнота.
Обычная темнота. Как каждый вечер. Я не вижу снов, помнишь? Я привык к этой пустоте. Она — моя подруга. В ней нет страха. В ней нет боли. В ней — ничего.
Но эта темнота — другая.
Она длится слишком долго.
Я пытаюсь открыть глаза. Не могу. Я пытаюсь пошевелить пальцами. Не чувствую их. Я пытаюсь закричать. Рта нет.
Я жду. Ничего.
Я жду дольше. Ничего.
Я начинаю злиться. Тихо. По-своему. Не на кого-то, на ситуацию. Потому что даже у смерти должен быть скелет. Должна быть структура. Труба, свет, черти с вилами. Или белые одежды и арфы. Что угодно, лишь бы не эта — бесконечная, безликая, безвкусная пустота.
Не приснился.
Резкий. Как будто меня вырвали из пустоты пинком. Меня тошнит. Я не могу дышать. Я открываю рот — и вместо воздуха оттуда выходит хрип. Чужой. Не мой.
Мир.
Яркий. Режет глаза. Я моргаю. Один раз. Второй. Третий.
Потолок. Не мой.
Он деревянный. Тёмные балки. Грязные. Пахнет плесенью и чем-то кислым. Я не знаю этого запаха. Я знаю запах Лениных духов, кофе, стирального порошка, Пушкиных носков (фу, конечно), бензина на заправке. Я знаю сотни запахов. Этого — нет.
Моё тело ломит.
Не так, как после тренировки. Не так, как когда простуда. А так, как будто кто-то сломал меня и собрал заново, но перепутал детали. Шея затекла. Спина горит. Левая рука… я чувствую левую руку? Да. Она подо мной. Я придавлю ее. Убираю. Она двигается. Но она чужая. Тоньше. С длинными пальцами. На мизинце — кольцо. Медь. С рисунком. Я никогда не носил кольца.
Сознание цепляется за эту мысль как за спасательный круг. Реанимация. Врачи. Лена рядом. Скоро приду в себя.
Поворачиваю голову.
Комната. Маленькая. Каменные стены. Одно окно — затянутое бычьим пузырем или чем-то таким, что дает мутный, серый свет. Стол. Свечной огарок. Глиняная кружка. На стене — пятна. Коричневые. Я знаю этот цвет. Кровь. Старая, въевшаяся.
На полу у двери спит кто-то. Мальчик. Лет тринадцати. В лохмотьях. Лицо грязное, под глазами синяки. Он дышит ртом, и от него пахнет потом и страхом. Я чувствую запах страха. Я думал, это метафора. Оказывается, нет. У страха есть запах. Кислый. Острый.
И пустота внутри — становится тяжелой.
Я пытаюсь встать.
Тело слушается, но плохо. Дрожит. Ноги — чужие, колени слабые. Я вижу свои руки — и отворачиваюсь. Прости, я не могу их описать спокойно. Они — не мои. Кожа смуглая. Шрамы. Много шрамов. На левом предплечье — ожог. Старый. Звездочкой.
Почему я решил, что войну? Шрамы. Ожог. И этот мальчик, который спит у двери — он спит не как ребёнок, а как зверёк. Готовый проснуться в любую секунду и бежать. Или бить.