Алексей Рудь – Мир П.Л.М.С. Скелет в чужой шкуре (страница 1)
Алексей Рудь
Мир П.Л.М.С. Скелет в чужой шкуре
Глава 1. Без снов (переписанная — эмоции и чувства)
Я открываю глаза.
Потолок белый. Трещина справа, третья от угла. Она появилась, когда я в последний раз ругался с женой. Нет, не поэтому — просто совпадение. Но я помню ту ссору. Я тогда сказал: «Ты меня не слышишь». А она: «Ты вообще ничего не чувствуешь». И я промолчал. Потому что если бы я сказал, что чувствую
Слева — Лена. Дышит. Я слушаю её дыхание. Оно неровное. Сегодня ей снится что-то тревожное. Я знаю: если сейчас прижаться к её спине, она выдохнет и сон уйдет. Я не двигаюсь. Потому что боюсь. Не её. Себя. Если я сейчас прижмусь — я не уйду. Я останусь, начну гладить её по руке, она проснется, мы начнём говорить, потом — обниматься, потом будет поздно вставать. А на работе меня ждут. И если я опоздаю — я буду злиться на себя. А злиться на себя я устал. Сильно устал.
Сын, Пашка. Ему девять. Он спит в комнате напротив. Я знаю, что он опять укрылся только до пояса, ноги голые. Я двадцать раз говорил: «Простынешь». Он смеется. Говорит: «Ты же спишь без шапки зимой, пап». И это меня убивает. Потому что он прав. Он копирует меня. И я не знаю, хорошо это или плохо. Наверное, и то, и другое.
Я люблю их так, что иногда хочется кричать.
Но я молчу. Потому что если начну кричать — я не остановлюсь. Я расскажу Лене, как боюсь остаться без неё. Как каждое утро проверяю, дышит ли она. Как считаю удары ее пульса по ночам — норма или нет. Расскажу, что когда Пашка в первый раз пошёл в школу один, я шел за ним в двухстах метрах, прятался за деревьями как дурак. Идиот сорокалетний.
Но я молчу. Потому что если я это скажу — Лена испугается. Она подумает, что я схожу с ума. А я не схожу. Я просто люблю. Так, что это жжёт изнутри.
Встаю.
Пол холодный. Ступни говорят мне: «Осторожно, босиком на холодном — простудишь суставы». Я игнорирую. Иду в коридор — там коврик. Я постелил его специально для себя, потому что каждое утро одно и то же: холодный пол — укол в подошвы — и сразу просыпаешься. Это мой ритуал. Моя маленькая жестокость к себе. Зачем? Чтобы чувствовать. Чтобы помнить: ты живой.
Чайник. Я смотрю на него. Он закипает за три минуты ровно. Я считаю не потому, что я псих. А потому что мне скучно. Мне всегда скучно. Даже когда весело. Потому что я уже знаю, чем закончится веселье. Закончится оно тем, что наступит завтра, и будет снова.
Завариваю чай. Беру кружку — ту самую, с отбитой ручкой. Лена сто раз говорила: «Выброси». Я не выбрасываю. Потому что эту ручку отбил Пашка, когда ему было два года. Он тогда хотел меня напоить. Сам. Схватил кружку, уронил, ручка откололась. И заплакал. А я сказал: «Ничего страшного, папа склеит». Склеил суперклеем. И пью из неё каждое утро. И когда пью — у меня внутри что-то тёплое. Не от чая. От памяти.
Шесть тридцать.
Я сажусь на подоконник. Улица пустая. Лампочка моргает. Я смотрю на неё мигающую — и в груди что-то щемит. Глупо. Лампочка. Мне не жалко лампочку. Просто… всё вокруг такое недолговечное. Лампочка сдохнет через неделю. Я сдохну через сорок лет, если повезёт. Лена — через пятьдесят. Пашка — когда-то потом. И всё это — моргание.
Я хочу остановить время. Прямо сейчас. Чтобы они всегда спали. А я всегда сидел на подоконнике и пил чай.
Нельзя.
Я делаю глоток. Горячо. Обжигая нёбо. Хорошо. Боль — это честно. Когда болит — не врёшь себе, что всё отлично.
В 7:10 — мусоровоз. Я усмехаюсь. Точно, как вчера. И позавчера. И всегда. Я мог бы поставить часы по этим звукам. Но зачем? У меня и так всё расписано.
Лена выходит. Сонная. Волосы спутаны. Халат наизнанку — она всегда надевает наизнанку, когда поздно легла. Мы смотрели сериал до часу. Глупый сериал. Детектив, где убийца — тот, кого не подозревают. Я знал с первой серии. Но не говорил. А она до последнего гадала. И когда убийцу показали — она сказала: «Ни за что бы не догадалась!» А я подумал: «Ты прекрасна в этом — в своём удивлении. Пожалуйста, никогда не теряй эту способность».
— Доброе утро.
— Доброе, — отвечаю.
Я хочу сказать ей: «Ты красивая. Даже сонная. Даже с халатом наизнанку. Я люблю тебя. Очень». Но я говорю:
— Кофе на плите.
Потому что если я скажу про любовь — она заплачет. Спросит, что случилось. А ничего не случилось. Просто у меня внутри так много, что не помещается.
Я часто отказываю себе в словах. Потому что если начать говорить — не остановишься. А я устал быть открытым. Открытым больно.
В 7:40 выхожу.
Пашка спит. Я останавливаюсь у его двери. Прислушиваюсь. Сопит. Я помню, как в роддоме боялся его трогать — такой маленький, казалось, сломается. А сейчас — вон какой лоб уже, отцовский. Моя копия. Только глаза Ленины.
— Пока, Паш, — шепчу. — Я вечером.
Он не слышит. А я выдыхаю. Потому что если бы он услышал и проснулся, я бы опоздал на работу. И не жалел бы. Вот так я себя обманываю — "не жалел бы". Жалел бы. Потому что работа — это деньги. А деньги — это еда, одежда, кружки с новыми ручками.
На улице мороз. Дышать — больно. Я люблю этот холод. Он честный. Он не говорит: «Оставайся дома, всё равно всё будет хорошо». Он говорит: «Оденься или замерзнешь». И я одеваюсь.
Наушники. Книга. Скорость 2,2.
Я слушаю роман о любви. Автор пишет: «В его груди взорвалась сверхновая». А я думаю: «В моей груди никогда не взрывалось. Там тихо. И иногда эта тишина — как нож».
Книги на 2,2 — это побег. Я убегаю от себя в чужие истории, но даже там я знаю, чем кончится. Потому что все истории одинаковы. Все, кроме моей. Моя — это тишина. Утро. Чай. Лена. Пашка. И эта тишина громче любого взрыва.
Прохожу мимо собаки. Она лает. Я смотрю на неё. Она замолкает. Я хочу сказать ей: «Я понимаю. Ты привязана. Ты не можешь уйти. Я тоже. Я привязан к этой улице, к этой работе, к этому городу. К Лене. К Пашке. И не хочу навязываться. Но иногда так хочется просто лечь в снег и не двигаться».
Я не говорю. Собака бы не поняла.
Офис.
Знакомые лица. Я здороваюсь. Улыбаюсь. У меня больно скулы от этой улыбки. Потому что она фальшивая. Не вся. Часть — искренняя. Катька с первого этажа — она хорошая, она приносит печеньки. Я её люблю по-человечески. А Серёга из бухгалтерии — он лицемер. Он улыбается мне в лицо, а за глаза говорит, что я «выскочка». Я знаю. И мне больно. Странно. Почему мне больно от мнения человека, которого я не уважаю? Потому что я не железный. Я хочу нравиться. Даже тем, кто говно.
Это моя тайная слабость: мне важно, что обо мне думают.
Я говорю себе, что мне плевать. Но мне не плевать. Мне очень не плевать. Просто я научился это прятать. Так глубоко, что сам иногда забываю. А потом кто-то скажет что-то обидное — и у меня внутри всё обрывается. Я не покажу. Я улыбнусь. А ночью буду крутить эти слова в голове.
Лена говорит: «Ты слишком много думаешь». Она права. Но я не могу остановиться. Мысли — как чайник. Они кипят всё время. Даже когда я сплю. Хотя снов нет, но мысли есть. Они фоновые. Без картинок. Просто ощущения: тревога, тоска, иногда — вспышка радости, когда вспомню что-то хорошее.
В обед — звонок от Игоря.
Мы дружили с института. Двадцать лет. А потом я понял, что нам не о чем говорить. Он всё ещё живёт прошлым: вспоминает, как мы пили пиво на стройке, как гуляли, как девок бросали. А мне это неинтересно. Потому что у меня Лена и Пашка. А у него — жена, которую он не любит, работа, которую он ненавидит, и любовница, которая его через полгода бросит. Я это знаю. Игорь не знает. Или знает, но врёт себе.
— Привет. Пивка?
Я молчу. Смотрю на экран. Я хочу ответить: «Игорь, я устал. Устал от твоей вечной тоски. Устал делать вид, что нам есть о чём говорить. Устал отдавать тебе час своей жизни, который я мог бы провести с Пашкой. Прости. Я не приду».
— Я не могу.
— Дела?
- Да.
— Ну лады. Как-нибудь.
— Как-нибудь.
Я сбрасываю. И внутри — пустота. С одной стороны — облегчение. Я не пошёл. С другой — вина. Он же друг. Двадцать лет. А я отказываюсь от всех друзей. Потому что у меня нет сил.
Нет сил на людей.
Это страшно признавать. Но если честно — люди меня выматывают. Даже хорошие. Даже Лена иногда. Я хочу побыть один. Не чтобы делать что-то. А чтобы просто — выдохнуть. Без масок. Без слов.
После работы — магазин.
Молоко, хлеб, сыр. Беру всё по списку, но потом добавляю шоколадку. Для Лены. Она любит молочный с орехами. Я не всегда покупаю. Сегодня купил. Потому что хочу увидеть, как она улыбнётся. Её улыбка — это… не могу объяснить. Это как если бы в моей тишине вдруг заиграла музыка. На секунду. Но я запоминаю этот звук на годы.
Дома — ужин.
Пашка рассказывает про школу. Он сегодня получил четверку по математике. Обижается, что не пять. А я думаю: «Сынок, я горжусь тобой. Даже если ты получишь два. Ты мой. Ты лучший. Просто потому что ты есть».
Я говорю:
— Молодец.
Он:
— Пап, ты не рад?
Я:
— Рад. Очень.
И это правда. Но слов у меня мало. Я целую его в макушку. Он пахнет яблоком и потом. Детством.
Лена смотрит на меня. В её взгляде вопрос: «Ты сегодня какой-то не такой». Я отвечаю взглядом: «Всё хорошо. Правда».