Алексей Рудь – Архив миров 36: Ржавый воздух В глубине подвала (страница 2)

Так он выживал до двенадцати лет. Пока не встретил дядю Гошу.

Глава 2. Дядя Гоша и другие учителя

Дядя Гоша торговал на развале металлоломом, старыми радиодеталями, поцарапанными кастрюлями и прочим хламом, который нормальные люди выбрасывали. Но для тех, кто понимал, это было сокровище. Дядя Гоша умел починить всё: от утюга до телевизора. У него были золотые руки и золотой зуб, который сверкал, когда он улыбался. А улыбался он часто, особенно когда видел Колю.

Коля подошёл к его лотку в поисках, чем бы поживиться. Дядя Гоша сидел на складном стульчике, курил папиросу и читал газету «Советский спорт». Краем глаза он заметил, как мальчишка вертится возле груды железяк, и окликнул:

– Э, мальчик! Ты что ищешь? Что потерял?

– Ничего, – буркнул Коля, собираясь уходить.

– Ай, не ври, – цыганский говор дяди Гоши делал его речь певучей и ласковой. – Ты хочешь что-то взять. Я вижу. Ты думаешь: «Старый цыган не заметит». А старый цыган всё замечает. Иди сюда, не бойся.

Коля нерешительно подошёл. Дядя Гоша оглядел его с ног до головы: грязная куртка, рваные кеды, синяк под глазом, голодный блеск.

– Ты беспризорный? – спросил он без осуждения, просто констатируя факт.

– Ага.

– Родители есть?

– Нет.

– Плохо. У меня тоже нет родителей. У меня есть голова и руки. Хочешь, научу руки работать? Воровать любой дурак может, а ты попробуй починить. Починишь – уважать будут. И кушать будет что.

Коля недоверчиво посмотрел на него. За свою жизнь он слышал много обещаний, и почти все оказывались пустыми. Но что-то в дяде Гоше было другое. Может быть, его неторопливая уверенность, или то, как он бережно перебирал детали, будто это не ржавый металл, а драгоценности.

– Научу? – переспросил Коля.

– Научу. Ты только слушай и смотри. И не бойся испачкать руки. Руки – они для того, чтоб работать. А голова – чтоб думать, как не попасться, когда работаешь. Садись.

Коля сел на ящик рядом. Дядя Гоша протянул ему старый паяльник, включённый в розетку через тройник.

– Держи. Видишь проводок? Надо припаять вот сюда. Только аккуратно, не жги. Паять – это как любить: спешить нельзя.

Так началось ученичество. Целыми днями Коля просиживал у лотка дяди Гоши, помогая перебирать детали, учился лудить, паять, разбираться в маркировке транзисторов. Дядя Гоша оказался кладезем знаний. Он рассказывал не только о пайке, но и о людях.

– Ты смотри на человека, – говорил он, кивая в сторону прохожих. – Видишь, тот дядька идёт, в плаще? Он инженер, на заводе работает. Видишь, как руки держит? В карманах. Он думает, что важный. А жена ему изменяет, я знаю. У неё глаза бегают, когда она мимо проходит. Люди – они как провода: у каждого своё напряжение. Если ты поймёшь, какое у человека напряжение, ты с ним всё что хочешь сделаешь.

Коля слушал и запоминал. Дядя Гоша не гнал его, кормил обедом – обычно это была мамалыга или тушёная картошка с мясом, которую приносила жена дяди Гоши, тучная молчаливая женщина. Коле казалось, что он почти дома.

Но домом это не было. Ночью он всё равно уходил в подвал или в вагон, потому что дядя Гоша жил в комнате в коммуналке, и места там не было. Да и не звали.

Однажды к лотку подошёл человек, от которого у Коли похолодело внутри. Высокий, с длинными сальными волосами и пустыми глазами. Пахло от него перегаром и немытым телом. Человек этот был знаком Коле – он видел его в Шанхае, возле дедова дома. Звали его Толик, и он был собутыльником деда.

– А, пацан, – Толик ухмыльнулся, показав чёрные зубы. – А я смотрю – ты ли? Твой дед тебя ищет. Говорит, внук сбежал, милицию вызывать будет.

Коля вжал голову в плечи. Дядя Гоша зыркнул на Толика.

– Слушай, человек, иди своей дорогой. Пацан при мне работает, он мне нужен. А дед пусть ищет в другом месте.

– Да ты чё, цыган, учить меня будешь? – Толик шагнул вперёд, но дядя Гоша не шелохнулся. Он только посмотрел на Толика долгим, тяжёлым взглядом.

– Иди, я сказал. Не позорься.

Что-то в голосе дяди Гоши заставило Толика отступить. Он сплюнул под ноги и ушёл, бормоча проклятия. Коля выдохнул.

– Спасибо, дядя Гоша.

– Не за что, – буркнул тот. – Только знай: от таких, как он, не убежишь. Они найдут. Если дед захочет, он тебя заберёт. Ты готов к этому?

– Не хочу к нему, – прошептал Коля.

– А придётся. Ты мал ещё, без документов. Если милиция поймает – отправят в интернат. А из интерната ты опять сбежишь? И так до бесконечности. Тебе надо расти и становиться сильным. Сильным не кулаками, а головой. Чтобы никто не мог тебя заставить делать то, что ты не хочешь.

Коля запомнил эти слова. Они стали для него путеводными.

Прошло ещё несколько месяцев. Коля действительно повзрослел, научился не только паять, но и торговаться, разбираться в людях. Он уже не был тем запуганным мальчишкой. Он научился драться – нечестно, но эффективно: бить первым, бить в уязвимые места, убегать, если силы неравны. Он научился врать так, что сам верил в свою ложь. И он научился слушать.

Слушать он любил больше всего. В подвалах, где собирались бомжи и уголовники, он сидел тихо, как мышь, и впитывал разговоры. Говорили о жизни, о тюрьме, о войне, о бабах, о деньгах. Кто-то хвастался, кто-то плакался, кто-то учил уму-разуму молодых. Коля узнал, что такое «понятия», кто такие «козлы» и «авторитеты», как делят зоны и как выживать на нарах. Эта наука была страшной, но полезной.

Однажды в подвал спустился незнакомый мужик. Чисто выбритый, в хорошем пальто, не похожий на обычных обитателей. Он долго оглядывался, потом подсел к Коле.

– Ты, парень, который у Гоши на развале сидит?

– Я.

– Слышал про тебя. Умный, говорят. Языки знаешь?

– Какие языки? – не понял Коля.

– Ну, блатной жаргон, к примеру. С ментами говорить умеешь?

– Умею.

– А с интеллигентами? С профессорами?

Коля задумался. С интеллигентами он не общался, но видел их в электричках, слышал, как они говорят. Можно подстроиться.

– Научусь, – сказал он твёрдо.

Мужик усмехнулся.

– Научишься. Ладно, парень, запомни: если будет труба, приходи на Петровку, 38. Спросишь дядю Витю. Только никому ни слова.

И ушёл. Коля долго сидел, переваривая. Петровка, 38 – это же легендарное здание МУРа. Что такому человеку делать в подвале? И зачем он ему?

Ответ пришёл позже. Через много лет.

А пока Коля продолжал жить своей жизнью. Воровал, паял, учился. Иногда ночевал у дяди Гоши в мастерской – тот разрешал, когда жены не было. Иногда у художника Бориса.

С Борисом они познакомились случайно. Коля забрёл в развалины общежития на набережной, ища, где переночевать. Там, среди мусора и битого кирпича, сидел человек с длинной седой бородой и рисовал углём на куске картона. Рисовал он реку, мост и закат. Получалось красиво, хотя Коля в живописи не понимал.

– Ты кто? – спросил человек, не оборачиваясь.

– Я Коля. Ночевать ищу.

– Ночуй. Места много. Только не шуми.

Так Коля познакомился с Борисом. Борис оказался художником, когда-то известным, а теперь спившимся и забытым. Он жил в этих развалинах, потому что больше негде было. Иногда ему приносили водку в обмен на картины, иногда он ходил на рынок и рисовал портреты за еду. Коле он нравился.

– Смотри, Коля, – говорил Борис, показывая на лужу, в которой отражалось небо. – Это же целый мир. Вода грязная, а небо чистое. Всё вместе – жизнь. Учись видеть красивое в грязном. Тогда никто не сможет тебя сломать.

Коля не совсем понимал, о чём он, но слушал. У Бориса был удивительный дар: он видел поэзию в самых обычных вещах. И этот дар он передавал Коле, сам того не ведая.

Так, кусочек за кусочком, Коля собирал себя. От дяди Гоши – мастерство рук. От Чумы и уличных пацанов – умение выживать. От блатных – понятия. От Бориса – взгляд на мир. Он становился сложным, многогранным человеком. И сам этого ещё не осознавал.

Всё изменилось в шестнадцать лет.

Глава 3. Чёрная вода

Осень в тот год выдалась сырая и холодная. Дожди лили не переставая, превратив улицы в месиво из грязи и прелых листьев. Коля к тому времени уже не жил у дяди Гоши – тот сам еле сводил концы с концами, да и жена его, насмотревшись на беспризорника, заявила: «Или он, или я». Дядя Гоша выбрал жену, хоть и нехотя. Коля не обиделся. Он давно привык, что ничего не длится вечно.

Он скитался по ночлежкам, которых знал в городе великое множество. Заброшенные дома, чердаки, подвалы с торчащими трубами теплотрассы. Самым надёжным местом был подвал в доме на окраине, где собирались такие же беспризорники и спившиеся мужики. Там всегда можно было погреться у самодельной печки-буржуйки и послушать байки бывалых.

В тот вечер Коля особенно замёрз. Дождь промочил его старую куртку насквозь, ботинки хлюпали, и даже внутри подвала, где воздух был спёртым и влажным, он никак не мог согреться. Кашель, который мучил его уже вторую неделю, раздирал горло, как наждаком.

– Эй, малой, – окликнул его пожилой бомж по кличке Дед (настоящего имени никто не помнил). – Чего кашляешь-то? Простыл?