Алексей Рудь – Архив миров 36: Ржавый воздух В глубине подвала (страница 1)
Алексей Рудь
Архив миров 36: Ржавый воздух В глубине подвала
Пролог
Воздух на вокзале всегда был особенным. Не таким, как в городе, где пахло выхлопными газами, горячим асфальтом и прокисшим пивом из ларьков. Здесь пахло дальними краями, угольной пылью, мазутом и ещё чем-то неуловимым, от чего щемило сердце даже у тех, кому некуда было ехать. Для обычного человека этот запах был просто грязью, для бездомного – свободой.
Для Коли, которого никто никогда не звал Николаем, этот запах был первым, что он запомнил в жизни. Нет, не так. Первым он запомнил холод. Тот самый, который пробирает до костей, когда ты свёрток, брошенный на крыльце роддома в ноябре. Потом уже были руки, тёплые, но чужие, казённое бельё, каша с комками, белые халаты. А запах вокзала пришёл позже, когда он сбежал из первого в своей жизни приюта.
Или не первого? Он уже путался в этих домах, похожих один на другой: жёлтые стены, пахнущие хлоркой, железные кровати, воспитательницы с усталыми глазами, которые говорили «деточка», но вкладывали в это слово не больше смысла, чем в номерок на тумбочке. Коля был просто единицей хранения. Единицей, которую однажды заберут.
Забрал дед.
Глава 1. Шанхай
Дед появился, когда Коле пошёл шестой год. Высокий, сутулый, с лицом, похожим на старую, мятую подушку, и руками, которые пахли махоркой и ещё чем-то кислым. Он долго разговаривал с директрисой в кабинете, и Коля, прижавшись ухом к двери, слышал обрывки: «пропил… невестка сгинула… единственный родственник… заберу, куда денусь…». Директриса вздыхала, шуршала бумагами, но спорить не стала. Времена были такие, что любой угол лучше казённого дома, даже если угол этот воняет кислыми щами и перегаром.
Дом деда стоял на окраине города, в районе, который все называли «Шанхай». Почему Шанхай – Коля узнал много позже от пьяного слесаря из соседнего дома: потому что там живут как в Китае, кучно, грязно, и каждый сам за себя. Дома в Шанхае лепились друг к другу, как пьяные мужики у ларька, заборы были сколочены из чего попало – от старых дверей до ржавых листов железа. Земля здесь никогда не просыхала: даже в июльскую жару между домами стояли лужи, в которых плавали дохлые крысы и окурки.
Дедова халупа состояла из одной комнаты с печкой и кухоньки, где пахло мышами и квашеной капустой. Спал Коля на сундуке, покрытом рваным одеялом. Дед пил не каждый день, но когда пил – становился страшным. Не бил, нет. Он просто садился напротив и смотрел мутными глазами, шевеля губами, будто разговаривал с кем-то невидимым. Иногда плакал. Иногда начинал рассказывать про свою жизнь, путая имена и годы.
– Я, Колька, на войне был, – сипел он, глядя в угол. – Танкистом. Горели мы три раза. А она… она не дождалась. Дура баба, что с неё взять. А сын твой отец… ох, и сволочь же вырос. Ты в него, Колька. Вся порода ваша такая – никчёмная.
Коля слушал и молчал. Он быстро понял: если молчать и не отсвечивать, дед быстрее засыпает. А если заснёт, можно выскользнуть на улицу, к пацанам.
Пацаны в Шанхае были разные. Были такие же, как он, домашние, но запущенные. Были беспризорники, которые ночевали в заброшенном детском саду. Были постарше, лет по двенадцать, которые уже курили и матерились так, что уши вяли. Коля прибился к самым безобидным – тем, кто собирал пустые бутылки и сдавал их в приёмный пункт. За день можно было насобирать на булку хлеба или стакан семечек.
Там, среди мусорных баков и пустырей, Коля получил первый настоящий урок жизни. От мальчишки по кличке Чума.
Чума был старше на два года, тощий, с выцветшими ресницами и гнилыми передними зубами. Он знал всё: где можно переночевать, чтобы не замели, у какого ларька продавщица добрая и может дать просрочки, как увернуться от ментов, если заметают. Чума взял Колю под крыло не от доброты душевной, а из расчёта: вдвоём бутылок соберёшь больше, и на пустыре вдвоём не так страшно.
– Ты, главное, не жди, пока дадут, – учил Чума, ковыряя в носу. – Ты сам бери. Жизнь она, знаешь, как тот базар: кто первый встал, того и тапки. Упустишь момент – останешься с носом. Понял?
Коля кивал, хотя не до конца понимал. Он только начинал постигать эту науку: науку брать, а не ждать.
Осенью того года Коля пошёл в школу. Вернее, дед заявился в первый класс и сказал: «Учите, раз надо. Мне без надобности, но закон такой». Учительница, пожилая женщина с пучком седых волос и добрыми глазами, пожалела Колю сразу. Он пришёл в штопаных штанах, в куртке, из которой вырос на две головы, и в ботинках на три размера больше, с газетой вместо стельки.
– Ты, Коля, садись за первую парту, – сказала она. – Будешь моей правой рукой.
Коля сел. Пахло от него неважно, и сосед по парте, чистенький мальчик Вова, сразу отодвинулся. На перемене Вова подошёл к нему с компанией.
– Ты чё, бомж? – спросил Вова, кривя губы. – От тебя воняет. У тебя дома вода есть?
– Есть, – тихо ответил Коля.
– А чё тогда не моешься? Дед не велит? А, знаю я твоего деда, он алкаш. Мой батя говорит, что все алкаши должны в тюрьме сидеть.
Коля промолчал. Он уже знал, что если молчать, иногда отстают. Но Вова не отставал. Он толкнул Колю в плечо, и Коля ударился спиной о стену. Больно, но терпимо.
– Ты чё молчишь? Немой, что ли? Эй, гляньте, у него зуб шатается! – засмеялся Вова и ткнул пальцем в рот.
Коля не выдержал. Он укусил Вову за палец. Не сильно, но до крови. Вова заорал, прибежала учительница, и Колю поставили в угол до конца уроков. А после уроков у входа его ждали трое старшеклассников, которых Вова позвал на подмогу.
Били недолго, но больно. Сбили с ног, пинали по бокам, по лицу. Коля закрывал голову руками и терпел. Один удар пришёлся по зубу – тому самому, шатающемуся. Зуб вылетел вместе с кровью. Коля сплюнул его в грязь и посмотрел на обидчиков. Старшеклассники уже уходили, довольно переговариваясь. Вова стоял в стороне и улыбался.
В тот день Коля не пошёл домой. Он побрёл на вокзал. Там пахло свободой.
Вокзал жил своей жизнью, круглосуточной и суетливой. Приезжали поезда, выплёскивали толпы людей с чемоданами, авоськами, клетчатыми сумками. Люди спешили, толкались, кричали, искали друг друга. Коля затерялся в этой толпе, сел на скамейку в зале ожидания и просидел до вечера. Никто не обратил на него внимания. Маленький грязный мальчик в большой куртке – обычное дело на вокзале.
Когда стемнело, он пробрался в тупик, где стояли старые, списанные вагоны. Залез в один, нашёл купе с выбитыми стёклами, свернулся калачиком на жёсткой полке и заснул под стук проходящих поездов.
Проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо.
– Эй, малой, ты чей?
Перед ним стояли трое. Пацаны лет четырнадцати-пятнадцати, одетые кто в чёрные кожаные куртки, кто в спортивные штаны. Глаза настороженные, цепкие. Старший, с фингалом под глазом и лохматой чёлкой, смотрел без злобы, скорее с любопытством.
– Ничей, – ответил Коля, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Ничей? – усмехнулся лохматый. – Так не бывает. Каждый чей-то. Ты с дома?
– С детдома, – соврал Коля. Почему-то ему показалось, что так правильнее.
– Беглый? – оживился другой пацан, с нашивкой «Динамо» на плече.
– Ага.
Пацаны переглянулись. Лохматый присел на корточки, оказавшись с Колей лицом к лицу.
– Жрать хочешь?
– Хочу.
– Пойдём. Научим тебя, как на вокзале жить. Только уговор: слушаться старших. Мы тут бригада. Наше дело – ларечники. Берём по мелочи, на халяву не рассчитываем. Если мусора заметут – молчи, не сдавай своих. Понял?
Коля кивнул. Ему было всё равно, чем заниматься. Лишь бы не к деду, не в школу, не под ноги Вове.
Так началась его уличная жизнь.
Бригада, в которую он попал, промышляла на привокзальном рынке. Работа была простая: двое отвлекают продавца, один шарит под прилавком, тащит, что плохо лежит. Коле дали роль «стоять на шухере». Он должен был смотреть по сторонам и, если видел милиционера или подозрительного типа в штатском, подавать знак – чесать затылок.
За это ему перепадала еда: пирожки, бутерброды, иногда шоколадки. Ночевал он там же, в вагонах, или в подвалах, куда старшие пацаны знали лазейки. Постепенно он учился не только смотреть, но и слушать. Слушать, о чём говорят взрослые, как договариваются, как избегают опасности. Он впитывал всё, как губка.
Однажды на рынке случилась облава. Менты пришли внезапно, и Коля не успел чесануть затылок. Его схватили вместе с лохматым и ещё двумя. В отделении продержали ночь, били несильно, для острастки, а утром спросили фамилию. Коля назвал дедову. Менты нашли адрес, позвонили. Дед приехать отказался: «Забирайте, хоть в тюрьму, мне этот дармоед не нужен». Тогда Колю отправили обратно в детдом.
Тот детдом был хуже первого. Жестокий, с драками за еду, с воспитателями, которые закрывали глаза на всё, лишь бы потише. Коля пробыл там два месяца и сбежал. Опять на вокзал.
Но старых знакомых уже не было. Лохматого посадили в колонию, остальные разбежались. Коля начал сам. Ночевал в теплотрассе, питался объедками, воровал по мелочи. К десяти годам он стал настоящим маленьким волком: тощим, злым, но при этом умеющим улыбаться и говорить так, что взрослые верили.
Его научили попрошайничать. Оказалось, если просить жалобно и смотреть честными глазами, сердобольные тётки дают не только мелочь, но и бутерброды, и даже деньги на «билет домой». Коля никогда не покупал билет. Он покупал еду и сигареты, которыми потом торговал с пацанами постарше.