Алексей Рудь – Архив миров 36: Ржавый воздух В глубине подвала (страница 4)

– Отдыхай, – сказал Виктор Петрович, останавливаясь в дверях. – Завтра тебя осмотрят врачи. Всё будет хорошо.

Он ушёл, а Коля так и пролежал до утра, не в силах уснуть. Слишком тихо было. Слишком чисто. В ушах всё ещё стоял шум поездов, голоса бомжей, запах прелой ткани. Он боялся, что это сон, и что он проснётся в подвале.

Но утром пришли врачи. Не обычные, из районной поликлиники, а профессора, как потом выяснилось. Долго изучали его историю, делали новые снимки, брали анализы. Разговаривали между собой на латыни, которую Коля не понимал, но по лицам видел: дело плохо, но не безнадёжно.

Через неделю началось лечение. Химиотерапия – слово, которое Коля выучил наизусть. Ему вливали в вены ядовитую жидкость, от которой выворачивало наизнанку, выпадали волосы, ломило каждую клеточку тела. Были моменты, когда он хотел умереть – лишь бы это прекратилось. Но он терпел. Злость, которая копилась в нём с детства, теперь помогала: он злился на болезнь, на свою слабость, на этот дурацкий рак, и отказывался сдаваться.

В перерывах между курсами к нему приходили. Сначала Виктор Петрович, потом другие люди. Они не задавали вопросов, не требовали ничего. Просто сидели рядом, иногда включали телевизор, иногда приносили книги. Коля читал жадно – всё, что давали. От классики до учебников по психологии. Мозг требовал пищи, как истощённый организм требовал еды.

Однажды в палату вошёл сухонький старичок с умными глазами и старомодными очками.

– Здравствуйте, молодой человек, – сказал он, присаживаясь на стул. – Меня зовут Семён Ильич. Я буду заниматься с вами, когда вам станет лучше.

– Чем заниматься? – спросил Коля слабым голосом.

– Разными науками. Языками, например. Вы знаете английский?

– Ни бум-бум.

– Вот и отлично. Будем учить. А ещё немецкий, а может, и французский. Пригодится.

Коля удивился, но спорить не стал. Позже он узнал, что Семён Ильич – бывший преподаватель разведшколы, полиглот, знающий семь языков. И что учить его будут не просто языкам, а тонкостям: как говорить с акцентом, как подделывать манеру речи, как по интонации определить национальность собеседника.

Лечение тянулось месяцами. Коля то приходил в себя, то снова проваливался в забытьё. Но в светлые промежутки он учился. Жадно, как в последний раз. Семён Ильич был терпелив, но требователен. Он заставлял его читать вслух, пересказывать, учить наизусть стихи на незнакомых языках.

– Зачем мне это? – спросил однажды Коля, когда от слабости кружилась голова, а немецкие слова путались в мозгу.

– Чтобы выжить, – ответил старик просто. – Чтобы стать тем, кем вы можете стать. Вы думаете, вам просто так дали второй шанс? Нет, Коля. За всё надо платить. Ваша плата – стать лучшим. Стать тем, кто сможет делать то, что другие не могут. Поверьте, эти знания – не обуза, а броня.

Коля замолчал и продолжил учиться.

К весне ему стало заметно лучше. Опухоль уменьшилась, анализы пришли в норму. Волосы начали отрастать заново – тёмные, жёсткие, как проволока. Он окреп, начал ходить по коридору, потом по территории. Других пациентов он не видел – этаж, где он лежал, был изолирован. Только медперсонал и редкие посетители.

Однажды его пригласили в кабинет на первом этаже. Там его ждали Виктор Петрович и ещё один человек – седой, с лицом, лишённым морщин, словно восковая маска. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и когда он смотрел на Колю, тому становилось не по себе.

– Садись, Егор, – сказал седой. Он назвал его Егором, а не Колей. Это было символично.

Коля сел.

– Мы наблюдали за тобой все эти месяцы, – продолжил седой. – Ты проявил себя достойно. Не ныл, не жаловался, учился. Это хорошо. Теперь у нас есть к тебе предложение.

– Я слушаю.

– Мы создаём новый отдел. Молодые кадры, гибкие, не зашоренные. Которые могут работать в любых условиях. Среди бандитов, среди бизнесменов, среди богемы. Ты, Егор, прошёл такую школу, какой нет ни в одном вузе. Ты свой в подворотне и свой в театре. Ты умеешь слушать и видеть. Ты не боишься смерти. Такие люди на вес золота.

– Что я должен буду делать?

– Внедряться. Смотреть. Слушать. Докладывать. Иногда – решать вопросы. Ты будешь свободен в передвижениях, но всегда на связи. Получишь документы, легенду, деньги. И новое имя. Забытое оставляешь здесь. Согласен?

Коля задумался. Он вспомнил всё: подвал, дядю Гошу, художника Бориса, Чуму, умершего от туберкулёза в прошлом году, деда, которого, наверное, уже нет в живых. Вспомнил кровь на полу, белый потолок больницы, яд химии, текущий по венам. Вспомнил, как хотел жить.

– Согласен, – ответил он твёрдо.

Седой чуть заметно улыбнулся.

– Тогда с завтрашнего дня ты Егор. И начинается твоя настоящая учёба.

На следующий день в палату вошёл новый человек – коренастый, с короткой стрижкой и мозолистыми руками. Представился:

– Меня зовут Медведь. Буду учить тебя драться. Вставай, нечего валяться.

Так начался новый этап жизни Егора. Впереди были месяцы тренировок, изучения оружия, методов слежки, шифров, психологии. Из мальчишки, выросшего в грязи, ковали тонкий и опасный инструмент. И он впитывал всё, потому что знал цену второму шансу.

Главное, что он понял за эти месяцы: его прошлое – не проклятие, а богатство. Он умел то, чему не научат в академиях. Он нюхал людей, как собака нюхает след. И теперь этому давали правильное применение.

Впереди была новая жизнь. И Егор был готов шагнуть в неё с открытыми глазами.

Глава 5. Чужие среди своих

Учебный корпус за высоким забором оказался целым миром, скрытым от посторонних глаз. Трёхэтажное здание из серого кирпича, спортзал с тяжелыми дверями, тир в подвале, классы с затемнёнными окнами. Здесь не было вывесок и табличек, только номера на дверях. Люди, которые здесь работали, не носили форму, но чувствовалась в них военная выправка, даже когда они сидели за столами или пили чай в маленькой столовой на первом этаже.

Егора поселили в комнату на двоих. Соседа звали Серёжа, но все вокруг называли его Цыганом. Был он черноволос, смугл, с быстрыми чёрными глазами и нервными пальцами, которые постоянно что-то перебирали – ручку, монетку, пуговицу. Цыган попал сюда из детдома, но не простого, а специального, при каком-то военном училище. Он умел стрелять, разбираться в радиоаппаратуре и бегать так, что его невозможно было догнать.

– Ты откуда? – спросил Цыган в первый же вечер, развалившись на койке и жуя яблоко.

– С улицы, – коротко ответил Егор, не зная, можно ли здесь быть откровенным.

– С улицы? – Цыган присвистнул. – Это как? Бомжевал, что ли?

– Бомжевал.

– Круто. А меня с детства пахали. С восьми лет в интернате при военке. Бегать, стрелять, уставы зубрить. Думал, в десант пойду, а сюда вот попал. Ты, значит, из другой оперы. Расскажи, как там, на воле?

Егор покосился на дверь – не подслушивают ли? Но потом решил, что если уж здесь, то надо учиться доверять хотя бы соседу. И рассказал немного: про вокзал, про дядю Гошу, про подвал. Цыган слушал, открыв рот.

– Ни фига себе, – протянул он. – А я думал, у меня жизнь весёлая. А ты, выходит, настоящий волк. Нас тут, знаешь, кто? Инструкторы говорят – мы будущее страны. Новый отдел, для особых задач. Но все мы тепличные, с пелёнок при комитете. А ты с низов. Тебя, наверное, учить не надо – ты и так всё умеешь.

– Не всё, – покачал головой Егор. – Многому надо учиться. Стрелять, например, не умею. Немецкий учу. И ещё много чему.

– Научимся, – усмехнулся Цыган. – Время есть.

Время действительно было. Расписание занятий оказалось плотным, как у студентов в самом жёстком институте. Подъём в шесть, зарядка, завтрак, и потом до вечера – стрельба, рукопашка, языки, топография, радиодело, психология, изучение уставов и законов. Преподаватели менялись, но все были требовательны до жестокости.

Особенно запомнился Егору инструктор по рукопашному бою – тот самый Медведь, который уже приходил к нему в палату. Медведь не признавал поблажек. На первой же тренировке он вывел Егора в центр зала и сказал:

– Ты, говорят, с улицы. Дрался много?

– Бывало.

– Покажи.

Егор показал то, чему научился в подворотнях: бил исподтишка, целился в пах, в глаза, пытался укусить. Медведь легко уходил, перехватывал руки, и через минуту Егор уже лежал на матах, вывернутый в болевом приёме.

– Это не драка, – спокойно сказал Медведь, отпуская его. – Это базарная потасовка. Для улицы сойдёт, для нашей работы – нет. Ты должен уметь убивать голыми руками. Тихо, быстро, без лишних движений. Забудь, чему тебя учили. Начнём с нуля.

И началось. Часами Егор отрабатывал удары, уходы, захваты. Тело болело так, что по утрам он с трудом вставал с койки. Но он терпел. Злость, копившаяся годами, теперь находила выход в тренировках. Он бил грушу так, будто это была сама его болезнь, сам страх, само прошлое.

Огневая подготовка давалась труднее. Егор никогда не держал в руках оружия, кроме ржавого обреза, который однажды показывали старшие пацаны в подвале. Пистолет Макарова, с которым он познакомился в тире, казался ему живым существом – тяжёлым, норовистым, пугающим.

– Не бойся, – учил пожилой инструктор с нашивками на рукаве. – Оружие – продолжение руки. Оно слушается, если ты спокоен. Дрожишь – мажешь. Злишься – мажешь. Боишься – мажешь. Стрельба – это медитация. Забудь обо всём, смотри на мишень, дыши.