Алексей Писарев – Московские стрельцы второй половины XVII – начала XVIII века. «Из самопалов стрелять ловки» (страница 30)

Гордон вообще не жалел усилий, стараясь выставить московских стрельцов, оборонявших Чигирин в 1678 г., в крайне неприглядном свете. Иногда он увлекался и проговаривался: «Итак, понимая, что оный (бруствер) едва ли возможно оборонять дольше, и не желая, чтобы оный скончался у меня на руках, я с восходом солнца настаивал на смене, но не мог сего добиться от русских полковников. Они уверяли, что я должен удерживать оный еще один день и ночь. Однако после долгих препирательств губернатор решил в мою пользу и велел меня сменить. Около 9 часов я был сменен, а в 10 турки приступили к тому месту, главными силами загнали стрельцов в ретрашементы, немедля сровняли бруствер и снова ретировались в свои норы…»[420]. Иными словами, Гордон допустил ошибку в создании оборонительных сооружений, и, предчувствуя поражение, сделал все, чтобы покинуть место боя и цинично об этом написал, забыв о том, что именно эту позицию его якобы уговаривали оставить загадочные представители стрелецкой «общины», а он никак не соглашался. Расплачиваться за промахи полковника пришлось оборонявшим позицию московским стрельцам, которые отступили ввиду невозможности выполнения задачи. На первый взгляд стрельцы в данном случае не проявили стойкости, т. е. не показали своего соответствия одному из самых важных критериев своей боеспособности, но это не так. Стойкость в данном случае явилась бы бессмысленной гибелью воинов, чего стрелецкие командиры сумели избежать.

Крайне интересны замечания Гордона о вылазках гарнизона против турок. Например, «однако никто не желал подвергаться опасности ввиду близости (нашей) армии, так что турки без помех, спокойно укрепили свои позиции на бреши, и без больших потерь выбить их оттуда стало трудно. Однако я применил все средства, дабы убедить (солдат) что-то предпринять и посулил добровольцам свободу от всевозможных обязанностей и за каждый мешок с шерстью по 6 пенсов, а с землей – по 3 пенса, и вдоволь водки в придачу»[421]. Что же могло произойти со времени первой осады, когда все вылазки, контрбатарейная и контрподкопная, минная война велись силами гарнизона, не в последнюю очередь, московскими стрельцами, без всяких денежных и винных подачек и уж тем более без освобождений от «всевозможных обязанностей». Скорее всего, Гордон, постоянно убеждавший читателя его «Дневника» в том, что его уважали все офицеры и попросили быть командующим силами гарнизона после гибели коменданта окольничего Ржевского, сильно лукавил. Гарнизон не доверял своему новому начальнику, который уже не раз доказал как личную храбрость, так и незнание и неумение вести осадную войну. Гордон же боялся брать на себя ответственность и предпочитал по любым вопросам собирать военный совет, чтобы заручиться поддержкой большинства старших офицеров.

В первых числах августа войска воеводы Ромодановского и гетмана Самойловича подошли к осажденному Чигирину. Турецкий главнокомандующий паша Кара-Мустафа Кепрюлю попытался не допустить русские войска к городу. В случае установления твердой связи между гарнизоном и полевой армией осада города, и без того чрезвычайно тяжелая для османских войск, была бы совершенно бессмысленной.

3 августа 1678 г. произошла одна из самых важных битв этой кампании – сражение за Стрельникову гору. Гордон не был очевидцем этой битвы, но включил в свой дневник данные из официальных документов и рассказов сослуживцев: «Августа, 3… Русские, изготовясь, пошли вперед. Генерал-лейтенант Аггей Алексеевич Шепелев и генерал-майор Матвей Осипович Кровков с выборными пехотными полками, имея пять или шесть тысяч человек, составили правое крыло, в резерве справа был генерал Змеев со своей дивизией конницы и пехоты, состоящей примерно из десяти тысяч человек. В центре было девять приказов стрельцов – около пяти тысяч шестиста человек, в резерве у коих московские дворяне и сотенные, или мелкие сельские дворяне, и несколько полков конницы – всего около пятнадцати тысяч человек. На левом крыле и в резерве расположились своим путаным строем казаки, в этой путанице, однако, каждый полк имел свою собственную позицию. Белгородские и севские полки (шли) слева отдельным корпусом»[422]. Восемь из девяти упомянутых Гордоном московских стрелецких приказов, составивших центр боевого порядка русской армии, находились в ведении Белгородского полка, т. е. были в непосредственном подчинении воеводы Ромодановского. Это были приказы Семена Грибоедова, Григория Титова, Якова Лутохина, Александра Карандеева, Никифора Борисова, Александра Танеева, Никифора Колобова и Афанасия Спешнева[423]. Девятым был белгородский приказ Кондратия Крома, имевший права и привилегии московского[424]. Это были опытные, отлично подготовленные воины. Приказ Якова Лутохина (до нач. 70-х гг. – Василия Пушечникова), был одним из самых заслуженных и боевых в корпусе московских стрельцов[425]. Его служба началась в 1655 г. во время похода на Ригу. Приказ участвовал в русско-польской войне, в боях с разницами практически с первых дней восстания. Стрельцы Пушечникова понесли тяжелые потери в Царицынской трагедии, сражались под Симбирском и вели контрпартизанскую войну на средней Волге. Приказ Никифора Колобова был сформирован в нач. 70-х гг. из полка солдат «нового строя», в командование которого входил и П. Гордон. Приказы Карандеева и Грибоедова вообще относились к первой пятерке. Приказ Грибоедова ранее, в 1672 г., участвовал в походе под Азов, а в 1677 г. входил в состав полевой армии Ромодановского. Из списка боевых приказов первой десятки выбивался только тринадцатый приказ Григория Титова, но, как показала битва, он оказался достоин своих славных товарищей.

«В таком порядке они наступали, перед каждым пехотным полком везли пехотные орудия и рогатки. Когда они достигли подножья холма, турки и татары, кои при первом появлении христиан из леса стали сопротивляться, применяли всевозможные средства для обороны – вели стрельбу вниз по склону холма, сбрасывали и скатывали подводы, начиненные гранатами. Русские же, несмотря ни на что, решительно продвигались вверх по склону…»[426]. Немаловажно, что основные силы турецких топчу-оджагы (артиллерийского парка в составе капы-кулу – регулярного корпуса султанских войск. —А.П.) не участвовали в сражении за Стрельникову гору, будучи задействованными для бомбардировок крепости. Огня полевых пушек для подавления атаки русских войск было явно недостаточно.

Московские стрельцы на живописном листе «Отпуск стрельцов водяным путем на Разина» – Фомичева 3. И. Редкое произведение русского искусства.// Древнерусское искусство XVII в. М., 1964. С. 317–322.

Полководческое решение воеводы Ромодановского «привязать» вражескую армию к выматывающей все силы и ресурсы осаде Чигиринского замка принесло свои плоды. В разгар боя туркам удалось прорвать боевые порядки Выборных солдатских полков «нового строя», вынужденных отбиваться врукопашную. «Многие из них были убиты и ранены, да и всех бы несомненно изрубили, если бы стрелецкие приказы не овладели холмом слева. Из пушек и мелкого ружья те обильно потчевали турок и заставили их обратиться в ту сторону, как более опасную. Стрельцы же, заняв верную позицию, оградились рогатками и имели много полевых орудий, кои разряжали беспрерывно, и вынудили (турок) держаться подальше…»[427]. Стрельцы действовали в рамках передовой для того времени пехотной тактики, используя передвижные заграждения и легкие полевые пушки, которые располагались в промежутках между сотнями или, как указывал Гордон, впереди строя. Последнее маловероятно, т. к. при такой работе артиллерии слишком велик риск попасть под действие залпов своих же однополчан, и не менее велик риск случайного подрыва боекомплекта от искры или куска горящей селитры от фитилей стрелецких мушкетов, как это случилось во время битвы при Басе в 1660 г. Согласно тактике австрийской и французской пехоты, пушки располагались именно между боевыми формациями от батальона включительно, чтобы иметь возможность накрывать противника перекрестным огнем и не повреждать прикрывающие строй своей пехоты рогатки[428].

Интересно, что столь критикуемые бравым шотландцем московские стрельцы в ходе сражения показали себя более чем достойно, и Гордон не счел нужным привести ни одного слова критики. Возможно предполагать, что все нападки Гордона на стрельцов и Ромодановского были сделаны с целью поднятия своего авторитета в разгоревшейся внутриполитической драме начала 80-х гг. XVII в. Если обратить внимание на текст «Дневника», то Гордон постоянно кого-либо критиковал. Московские стрельцы, воевода Ромодановский, украинские казаки, московские дьяки, даже офицеры его собственного, Бутырского выборного полка, словом, все те, кто имел несчастье стать соперниками Гордона в гонке за славой и чинами, были подвергнуты мстительным шотландцем всяческому осуждению. Поэтому судить о справедливости упреков полковника по отношению к московским стрельцам следует крайне осторожно.

6 августа один из приказов московских стрельцов был переброшен в крепость для усиления гарнизона и участия в вылазке, устроенной Гордоном: «Засим бояре прислали ко мне шесть полковников с их региментами, всего не более 2500 человек, и 800 стрельцов под командой подполковника, с приказом сделать вылазку…»[429]. Вылазка оказалась неудачной, «наши солдаты наступали очень вяло, офицерам даже пришлось гнать их силой. Мало кто проник в ров, да и те вернулись, ничего не добившись и ни разу не подойдя к галерее, причем потери были больше, чем если бы они взялись за дело решительно…»[430]. Как случилось, что Гордон, имевший в это время всю полноту военной власти в гарнизоне (после смерти окольничего И. И. Ржевского), спланировал неудачную вылазку?