Алексей Писарев – Московские стрельцы второй половины XVII – начала XVIII века. «Из самопалов стрелять ловки» (страница 29)

Помимо трех приказов, направленных в Чигирин в середине февраля, еще три приказа получили такое же назначение в конце месяца: «Я (Гордон. – А.П.) получил грамоту от его величества с указом, что если я еще не ушел из Севска, то должен дождаться трех приказов или полков, высланных из Москвы в Чигирин, а если выступил оттуда, то ждать там, где застанет меня сей указ…»[411]. Гордон встретил приказы уже 12 марта, после чего они вместе «выступили, каждый полк в отдельном плотном вагенбурге…»[412]. Возможно, подобная мера предосторожности предпринималась с целью уберечь личный состав от внезапного нападения крымских, ногайских или буджакских татар. Командование уже располагало информацией, что османская армия готовится к новому походу на Украину. Разведывательные рейды татарских чамбулов с целью сбора информации и захвата пленников-«языков», таким образом, были вполне ожидаемы, и меры предосторожности, принятые стрелецкими приказами и полками Гордона, вполне закономерны. Хотя нельзя не отметить, что передвижение в таком боевом порядке сильно замедляет общий темп и ведет к потере времени. Поэтому вполне правомерно заключить, что Гордон перестраховывался.

В конце июня в Чиригин подошли дополнительные силы: «28 июня. Бояре прислали 600 стрельцов под командой полуголовы, или подполковника, 400 человек из выборных пехотных полков под командой майора и 500 белгородских солдат под командой двух капитанов…»[413].

В то же время в перечне частей, составлявших гарнизон Чигирина, Гордон называет только четыре московских стрелецких приказа: «Стрельцы: полковника Давыда Баранчеева полк – 584 человека, полковника Бориса Корсакова полк – 896 человек, полковника Микифора Коптева полк – 487 человек, полковника Ивана Нелидова полк– 624 человека…»[414]. Ранее Гордон указывает на по меньшей мере восемь приказов, направленных в Чигирин с февраля по июнь 1678 г. Возможно, Гордон допустил ошибку, называя каждое из виденных им стрелецких подразделений приказом. Вполне возможно, что приказы подходили в город, разделенные на части, например, тысячный приказ Корсакова. Кроме того, немаловажно, что многие данные Гордон восстанавливал по памяти и по рассказам своих соратников значительно позднее Чигиринских событий. Интересно, что уже с этого фрагмента Гордон постоянно подчеркивал недостаточность численности гарнизона, хотя во время осады Чигирина в 1677 г. гарнизон был еще меньше.

Василий Григорьевич Баранчеев по прозвищу «Давыд» возглавил приказ, которым командовал в Чигирине в 1678 г., в промежуток между 1671 г. и 1674 г. В Разрядах на 1674 г. приказ Баранчеева упомянут под 14-м номером. Эрик Пальмквист указывал, что этот приказ носил вишневые кафтаны с зеленым подбоем. Ранее этим приказом, по Белокуровскому списку, командовал Григорий Остафьев. М.Ю. Романов полагал, что В. Баранчеев сменил не Григория Остафьева, а Юрия Петровича Лутохина, в 1672-73 гг. ставшего командиром Стремянного приказа (сменив на этой должности престарелого Я. Соловцова). Однако Романов не принял во внимание данные Разрядов, особенно номер приказа, определявший место подразделения во внутренней иерархии московского стрелецкого корпуса и соблюдавшийся весьма строго.

Приказ Г. Остафьева принял участие в подавлении восстания Степана Разина, причем входил в войсковую группу воеводы Долгорукого и активно участвовал в антипартизанских действиях против восставших в среднем Поволжье. Таким образом, личный состав приказа был закален в полевых боях с разницами, при этом как приказ «второго десятка» он был подготовлен и для гарнизонной службы.

П. Гордон в своем дневнике неоднократно подчеркивал, что московские стрельцы Чигиринского гарнизона неоднократно проявляли «леность и небрежение», а также трусость и часто впадали в панику. Поскольку такие обвинения достаточно часты, ситуация заслуживает более подробного рассмотрения. Ежедневные обстрелы крепости турецкой артиллерией, потери, болезни не могли не воздействовать на моральный уровень гарнизона. Но невыполнение распоряжений командования, упомянутые «леность и небрежение» могли стоить жизни всем обороняющимся. Гордон писал: «Июля 12. Этой ночью турки изумительно продвинулись со своими траншеями, особенно к крайней точке нашего контрэскарпа напротив среднего болверка и в левую сторону: леность и небрежение стрельцов на этих участках дали тем большую выгоду и возможность к тому…»[415]. Как указывалось выше, Гордон восстанавливал свой дневник уже в 80-е гг. XVII в., после восстания 1682 г. В это время многие из титулованных ветеранов Чигиринских походов были уже в могиле, как погибший во время восстания 1682 г. князь Г. Ромодановский, а те, кто был жив и здоров, стремились сделать верную ставку в политической игре между кланами Нарышкиных и Милославских. Гордон, изначально поставивший на Милославских (что объясняет его негативную позицию по отношению к Ромодановскому), перешел на сторону Нарышкиных, точнее, молодого царя Петра. Соответственно, полковник, а позднее – генерал, создал себе оправдательный документ, показывающий его героизм в Чигиринской эпопее. Именно «создал», а не «воссоздал», т. к. Гордон не упоминал свой дневник среди вещей, которые успел вынести из крепости. Судя по его словам, кроме шпаги, у него ничего не осталось: «Я лишился двух слуг, лошадей, доспехов, одежды, денег и всего, что имел при себе…»[416]. Более того, при анализе вышеприведенной цитаты возникает много вопросов непосредственно к самому Гордону, который был не просто командиром пехотного стрелецкого и драгунского полков, но и генерал-инженером крепости. Почему на опасный участок не был нацелен огонь крепостных батарей? Почему старшие офицеры, прежде всего сам Гордон, не зафиксировали ранее точку продвижения турок и не мобилизовали силы приказов, ответственных за участок обороны, для ликвидации турецких апрошей? Как была организована караульная служба на данном участке обороны? Во время первой обороны Чигирина куда как меньшим числом воинов подобные действия турок не вызывали проблем у русских ратников и их командиров, отвечавших на продвижение траншей и бомбардировки крепости частыми вылазками и контрбатарейной стрельбой крепостной артиллерии. Гордон не дал ответов на эти вопросы, предпочитая упреки и обвинения в адрес гарнизона, в частности, московских стрельцов. Если учесть, что в это время Гордон являлся де-факто комендантом Чигиринского гарнизона, то вполне возможно, бравый шотландец таким образом пытался выгородить себя и оправдать собственные промахи. Так поступал не он один. Как известно, на воеводу Ромодановского после Чигиринской кампании обрушился настоящий шквал обвинений и исков. Как указывалось выше, Гордон тоже не относился к числу сторонников Ромодановского.

Командование оценило опасность факта продвижения турецких траншей к укреплениям города и постановило совершить вылазку силами московских стрелецких приказов и украинских казаков: «3000 человек с казаками было отряжено на вылазку из разных мест. Около 3 часов пополудни они пошли в наступление, добрались до траншей и после упорного противодействия ворвались туда. Учинив избиение, они взяли два знамени… Высыпав из своих траншей на краю холма, турки вынудили наших солдат поскорее отступить, с потерей двух стрелецких капитанов, 11 солдат (павшими) и 27 ранеными…»[417]. Таким образом, удачная вылазка позволила приостановить продвижение турецких траншей. Судя по трофеям – двум знаменам, в ходе вылазки были разгромлены, а возможно, и уничтожены две роты турецких пехотинцев. При этом безвозвратные потери составили всего 12 человек. Крайне трудно согласиться с упреками Гордона в адрес московских стрельцов и намеками на конфликт и недоверие между русскими и казаками Чигиринского гарнизона.

Тактика борьбы с вражескими траншеями посредством вылазок ударных отрядов гарнизона успешно оправдала себя во время первой Чигиринской кампании. Причем лучше всего в вылазках показали себя как раз московские стрельцы. В составе гарнизона находились приказы Василия «Давыда» Баранчеева, Никифора Коптева и Ивана Нелидова[418]. И это притом, что в гарнизоне не было приказов «первой десятки»! Приказ Баранчеева обозначен в Разрядах как четырнадцатый, номера других установить до настоящего времени не удалось. Однако Гордон решился на вылазку довольно поздно, дав противнику приблизиться к укреплениям Чигирина.

Гордон писал, что 27 июля 1678 г. «около полудня пятнадцать или двадцать пятидесятников, или стрелецких сержантов, не без подстрекательства от своих полковников, пришли ко мне и почти повелительно объявили, что посланы общиною стрельцов, дабы представить мне великий урон людей Его Величества и еще большую опасность и ущерб, ожидаемый в любой миг, если (турки) посредством мины или приступа возьмут край ската, подорванный ими. Меня ревностно убеждали оставить оный, но я вежливо отправил (стрельцов) к губернатору и их полковникам…»[419]. Сама ситуация, когда группа московских стрелецких пятидесятников пришла к солдатскому полковнику просить о чем-либо, в т. ч. и о разрешении оставить опасную позицию, является абсурдной. Московские стрелецкие приказы держались на жестком единоначалии, никакой «общины стрельцов» и прочих изысков демократии в этих частях никогда не было и не могло быть. Возможно, Гордон писал эту фразу с учетом стрелецкого бунта 1682 г., знаменитой «Хованщины». Применительно к 1678 г. данный «факт», если он вообще имел место быть, может говорить лишь об уровне тактического глазомера младших стрелецких командиров, разбиравшихся в действиях своих и противника куда лучше «полковника и инженера».