Алексей Писарев – Московские стрельцы второй половины XVII – начала XVIII века. «Из самопалов стрелять ловки» (страница 21)

Большое сражение состоялось 28 сентября 1660 г. Долгорукий и гетманы задействовали все силы. Наибольшего успеха русские войска добились в центре, где под знаменем самого воеводы находились московские стрелецкие приказы и Выборный солдатский полк. Отписка Долгорукого не содержит подробного описания действий. Дневники польских шляхтичей – участников битвы, Якуба Лося и Яна Почобута Одланицкого, передают только общие данные о ходе битвы в центре поля боя, т. к. Якуб Лось сражался против войск русского левого фланга, а Почобут – против правого фланга. В центре «ваши ратные люди польских и литовских многих людей побили и с поля сбили к шанцом их, а те шанцы сделали они по сю сторону реки Баси, близко своих обозов, в тех шанцах поставили пушки, а в языцех на том бою твои ратные люди взяли 32 ч., да пушку большую со станком, в 4 гривенки ядро… да на том же бою взято знамя большое жмойцкаго войска начальника Михаила Паца, да ротных гусарских и рейтарских и казацких рот Чернетского полку взято 6 знамен, да гусарских 46 древок с прапоры…»[302]. Ян Почобут Одланицкий пересказывал в своем дневнике, что русский «центр остался невредим и почти что с победой возвратился, ибо, много нашей пехоты побивши, и орудие полкартоунне захватили за неумелостью нашей конницы… которая, спину москве показавши, свою пехоту лошадьми потоптала»[303]. Указанные в перечне русских трофеев «гусарские древки с прапоры», т. е. пики с флажками-«флюгерами», дают основание полагать, что битва в центре началась атакой гусарских хоругвей. Судя по дневнику Почобута, воевода грамотно спровоцировал противника, т. к. русские полки начали сближение и открыли огонь из 25 орудий[304]. Гусары и панцерные не выдержали обстрела и атаковали, но были отбиты мушкетными залпами элитной русской пехоты – московских стрелецких приказов и Выборных солдат, усиленных артиллерией и надежно прикрытых «рогатками». Долгорукий лично возглавил контратаку русской конницы. В именном наградном указе подчеркнуто, что князь «в напуске был сам»[305]. Очевидно, что атака Долгорукого была настолько сильной и решительной, что русские дворяне и рейтары захватили польские шанцы, преследуя разгромленных гусар и панцерных. Знамя Паца попало в русские руки, а гусары расстроили боевые порядки польской пехоты, без «рогаток» обреченной на гибель.

На флангах полякам удалось прорвать строй русской конницы: «…сотни многия и сотенные люди из розных сотен с бою побежали к своим обозом, а рейтарские два полка Рычерта Полмера да Томоса Шаля все побежали к обозом же, и драгуны Христофорова полку Окмана и солдаты Филипиусова полку Фанбуковена и Вилимова полку Брюса своровали ж, покиня полковников и начальных людей, с бою побежали…»[306]. Возможно, что бегство конницы произошло именно вследствие бегства солдатских полков, т. к. пехотные баталии служили своего рода передвижными фортами для прикрытия кавалерии – основной ударной силы на полях сражений XVII в. Однако не все пехотинцы потеряли голову. Это предположение косвенно подтверждается словами очевидца, Яна Почобута, который писал, что гусарская хоругвь, увлекшаяся преследованием, «между двух пехотных баталий угодила» и попала под перекрестный огонь[307]. Дворяне и рейтары, сбитые атаками польских хоругвей с позиций, не смогли отступить за свою бежавшую пехоту и перегруппироваться и, естественно, также вынуждены были искать спасения в укрепленном лагере.

На поле боя сложилась патовая ситуация. Польские хоругви неоднократно, но безуспешно атаковали русскую пехоту, в т. ч. московских стрельцов и Выборных солдат: «Гетманы со всеми своими полки учали напускать на нас жестокими напуски»[308]. Долгорукий укрыл сохранившие дисциплину дворянские сотни и рейтарские роты за строем пехоты. Лось и Почобут одинаково признают, что русский строй польские хоругви «прорвать, однако, никак не могли»[309]. А. В. Малов со ссылкой на Я. Лося отмечал интересный факт: «Из-за тесноты русского пехотного строя, а также ожесточенности боя и интенсивности огня русской пехоты на солдатах начали вспыхивать и взрываться пороховые сумки («пульверсаки»)… Лось даже описывает, что, объезжая поле боя на следующий день, он видел больше сброшенных обгорелых тулупов и кафтанов с бывшим на них снаряжением, «нежели побитых пехотных (людей)»[310]. Этот эпизод нуждается в некотором объяснении. Кожаные сумки (упомянутые «пульверсаки») для переноски мушкетного пороха находились в каждом пехотном подразделении для пополнения боезапаса. Такие сумки упоминаются и в числе снаряжения, полученного полком Долгорукого в Смоленске: «20 мешков коженных пороховых»[311]. В каждую сумку могло помещаться несколько килограммов пороха. Взрывы таких сумок неизбежно привели бы к большим потерям среди русской пехоты, сражавшейся в центре, – стрельцов и Выборных солдат. Однако в 6 стрелецких приказах в ходе всей битвы было убито 36 человек, ранено 77 человек и пропало без вести 8 человек[312]. В Выборном и солдатских полках Дроманта и Шневенца: «Выборного Агеева полку Шепелева побиты: капитан Филат Степанов сын Безобразов, 2 ч. прапорщиков…, да 35 драгунов, да 3 драгунов безвестно нет, того ж полку ранены 2 прапорщиков… да 53 драгунов. Генерала маеора Вилимова полку Дроманта побито 4 солдат, да ранены: капитан… да 10 солдат… Альбректова полку Шневенца побиты: 1 прапорщик… да 17 солдат, да ранено 31 солдат»[313]. Тяжелые потери, 93 человека убитыми и пленными, 158 человек ранеными и 53 человека пропавшими без вести, понес только бежавший с поля полк Фанбуковена[314]. Отписка о потерях не констатирует фактов самоподрыва стрельцов и солдат. Думается, что под словом «пульверсаки» Лось понимал не пороховые сумки, а патронташи русских драгун и пороховые натруски. В этом случае случайное возгорание пороха от попадания искры или горящей селитры от фитиля более чем реально. Во время практических опытов по стрельбе из массо-габаритных муляжей голландских мушкетов сер. XVII в. сотрудники ВИК «Московские стрельцы» неоднократно сталкивались с проблемой возгорания кафтанов и снаряжения от разлетающихся с мушкетной полки фрагментов прогоревшего фитиля и кусочков горячей селитры.

Заявленные Маловым «интенсивность огня» и «теснота строя» также нуждаются в уточнении. Интервалы между солдатами в строю составляли «одинарную промежку» (вытянутую руку) или «двойную промежку» (две вытянутых руки). Плечом к плечу пехота смыкалась только при угрозе кавалерийской атаки. Но даже в этом случае опасная ситуация могла возникнуть только при стрельбе «нидерфален» (тремя плотными шеренгами: 1) с колена, 2) с полуприседа, 3) стоя во весь рост). «Интенсивность огня» в данном случае термин условный, т. к. пехота должна была стрелять только в упор, на поражение, а не «по аеру», вести не частый, а убойный огонь. Скорость стрельбы из фитильного мушкета составляет два/три выстрела в минуту с учетом перезарядки оружия. Боезапас каждого пехотинца составлял 12 выстрелов, а пополнение боезапаса (засыпка пороховой мякоти из «пульверсака» в «бандолер») во время строевой стрельбы невозможна.

Таким образом, русская пехота успешно отразила атаки польской конницы. «А с боя отошли мы со всеми твоими ратными с конными и с пешими людьми и с пушки в свои обозы в село Губарево часу в третьем ночи…» – писал Долгорукий[315].

Гетманы и воевода простояли в укрепленных лагерях у д. Углы и Губарево до 8 октября, когда сражение снова разыгралось по сценарию 24 сентября и поле боя окончательно осталось за Долгоруким.

Московские стрелецкие приказы действовали, как обычно, в одном строю с солдатскими полками. Можно утверждать, что стойкость и выучка стрельцов обеспечили хорошую боевую работу всей русской пехоты в Губаревской битве. Не случайно головы московских стрелецких приказов были щедро награждены царем, а в именном указе было особенно отмечено, что московские приказы бились «строем»: «Полковники и головы стрелецкие! Великий государь велел Вам сказать, были вы на нашей службе и нам служили с польскими и с литовскими людьми бились строем, не щадя голов своих. И мы за вашу службу жалуем вас – по ковшу, по 40 соболей, по 400 ефимков, придачи поместного окладу по 200 чети, денег по 15 рублев»[316].

5.6. Битва на р. Суя (21 октября 1660 г.)

Для поддержки воеводы Долгорукого в Белоруссию были выдвинуты войска Новгородского разряда во главе с А. И. Хованским. Князь не пошел на соединение с полком Долгорукого, вместо этого начал ряд операций по вытеснению польско-литовских войск из Восточной Белоруссии, но в результате тактической ошибки оказался в окружении под Череей[317]. По инициативе командиров подразделений Хованский начал отводить свои силы к Полоцку по заболоченному лесному дефиле. Литовское командование решило воспрепятствовать прорыву русских из кольца. Для блокады Хованского был направлен 3-тысячный конный отряд полковников К. Сапеги и С. Кмитича[318]. И. Б. Бабулин считал организацию отступления и успешные арьергардные бои заслугой исключительно генерал-поручика Т. Далейля. Однако в отписке Хованского сказано: «…а на отводе были переменяясь генерал-поручик и головы московских стрельцов, солдаты заонежские и новгородские стрельцы»[319]. Отступление проходило в очень тяжелых условиях: «…и шли 2 дни да ночь в справе, а неприятель за нами шел, а твои ратные люди идут отстреливаясь»[320]. Постоянные наскоки польско-литовской конницы не давали русским воинам передышки. Воевода писал, что противник использовал «голод и бессоние» как оружие. Когда полк Хованского приблизился к переправе на р. Суя, на военном совете у воеводы было принято решение: «Мы, помысля с енаралом и с головами Московских стрельцов с Васильем Пушечниковым, Тимофеем Полтевым и с полковники и с сотенными головы и с дворяны… Дали бой с Хриштопом Сапегою и с Липницким, князем Дольским и с Кмитичем от Полоцка в 25 верстах, и учал быть бой у твоих ратных людей с 1 часа дни помычный»[321]. Битва началась стычками кавалерии – «помычным боем». Обе стороны действовали почти так же, как при Верках, под Полонкой и при Губареве. Сапега с полковниками постарался максимально использовать преимущества своей конницы, в т. ч. гусар, а Хованский, опираясь на опыт поражения под Полонкой, задействовал все возможности русской пехоты: «И мы поставили енарала с полком и голов Московских стрельцов и пехоту олонецкую и новгородских стрельцов, что есть, в лесу, чтобы навесть на них, а на устойку поставили Степана Уварова с полком рейтарским»[322].