Алексей Писарев – Московские стрельцы второй половины XVII – начала XVIII века. «Из самопалов стрелять ловки» (страница 22)

Интересно, что в состав полка Хованского входило только два приказа московских стрельцов: Василия Пушечникова и Тимофея Полтева, бывшие с Хованским под Полонкой. Возможно, уцелевшие стрельцы приказа Ознобишина были, в силу своей малочисленности, либо оставлены в Полоцке, либо временно влиты в приказы Полтева и Пушечникова. Наличие всего двух приказов в распоряжении воеводы Хованского может служить подтверждением тезиса О. Курбатова о статусном характере московских приказов. Исследователь отмечал, что в нач. 60-х гг. московские приказы придавались только крупным воеводам в малом числе (не более трех). Эта мысль подтверждается и свидетельством Г.К. Котошихина: «…их же стрелцов посылают на службы в полки з бояры и воеводы, приказа по два и по три и болши, по войне смотря»[323]. О. Курбатов не обратил внимания на численность стрелецких подразделений. Московские стрелецкие приказы, придававшиеся воеводам и входившие в состав воеводских полков, имели штатную численность 1000 человек, т. к. входили в «первый десяток», в котором приказов численностью менее 1000 человек не было. Таким образом, в распоряжении воеводы оказывалось две или больше тысяч элитной пехоты, отличавшейся выучкой и стойкостью. Таким образом, количество московских стрельцов (2000 человек) в отряде Хованского практически не уступало полку генерал-поручика Т. Далейля (3000 человек), тем более, что в полку Далейля почти половину составляли пикинеры, тогда как московские приказы были поголовно вооружены мушкетами.

Хитрость удалась. Рейтары и служилые дворяне атаковали вражеские хоругви, обратились в притворное бегство и подставили воинов

Сапеги и Кмитича под залп укрытой в лесу пехоты. Судя по отписке Хованского, поляки попытались окружить стрельцов и солдат, пока князь отводил и перестраивал для удара свою конницу: «И неприятельские люди пришли Хриштоп Сапега со всеми конными и пешими… и пришли на пеших твоих ратных людей жестоким обычаем и учал быть бой жестокий, конные и пешие неприятельские люди стали наступать на твоих ратных пеших людей, чтобы их разорвать и побить, и твои ратные пешие люди генерал-поручик и головы Московских стрельцов с приказы стали твердо и не уступили неприятелю места, бились, не щадя голов своих…»[324]. Позиция московских стрельцов и солдат «нового строя» была неприступной. Деревья выполняли роль «надолбов» и «рогаток», а залповый мушкетный огонь, усиленный картечными выстрелами полковых пушек, был непреодолимым препятствием для польской конницы и пехоты. Вполне возможно, что бегство русской конницы было непритворным и едва не повторилась ситуация битвы под Полонкой, тем более что сам Хованский находился в боевых порядках своих гусарских рот, а не в строю пехоты. Обращает на себя стойкость солдат и стрельцов. Как и при Верках, под Конотопом, под Полонкой и при Басе, общий строй солдат и стрельцов становился непробиваемым монолитом. Пока Сапега и Кмитич безуспешно пытались прорвать шеренги русской пехоты и несли потери, Хованский успешно контратаковал, использовав все ударные возможности своих гусар: «Мы, взяв гусар и что было с нами всяких чинов людей, скочили на польских людей на вспоможение твоим ратным пешим людем и польских людей сорвали и пешим людем вспоможение учинили…»[325]. Польско-литовские хоругви были «збиты с поля» и отступили. Полк Хованского переправился через р. Суя без препятствий.

5.7. Московские стрельцы и солдаты «нового строя». Эволюция и синтез

В 1661 г. стратегическое положение русских войск в Белоруссии и Литве было достаточно сложным. 1 февраля могилевский магистрат поднял горожан на восстание. «Ранним утром в назначенный срок заговорщики под руководством бургомистра Леоновича, освободив из тюрьмы всех польских пленных, вместе с ними бросились в дома, где был расквартирован русский гарнизон. Захваченные врасплох московские стрельцы мужественно отбивались, однако внезапность и превосходство в силе привели к победе заговорщиков»[326]. С потерей Могилева воеводы утратили полный контроль над Днепром на всем его протяжении, что создало угрозу для Полоцка и Витебска. Днепр являлся главной стратегической транспортной магистралью региона, среднее и нижнее течение которого прочно удерживалось русскими гарнизонами в Смоленске, Киеве и др. крепостях. Польско-литовские гетманы активизировали усилия по возвращению Восточной Литвы и Белоруссии в границы Речи Посполитой. Факт упорного сопротивления московских стрельцов очень важен. Ранее, 27 сентября – 4 ноября 1660 г., в битве под Чудновом, произошедшей после битвы при Басе и почти одновременно с битвой при Суе, московские стрельцы, входившие в состав воеводского полка В. Б. Шереметьева, попали в окружение и отбивались от польско-татарских войск под прикрытием вагенбурга, аналогичного тому, что использовал князь Трубецкой под Конотопом. Шереметьев, в силу многих причин, принял решение о капитуляции. Московские стрелецкие приказы положили оружие вместе со всеми остальными русскими воинами. Очевидно, что капитуляция по приказу высшего командования не считалась изменой, и стрельцы выполнили приказ воеводы без нарушения присяги. Пассивная же сдача Могилева была бы прямой изменой.

В 1661 г. князь Хованский предпринял ряд операций по вытеснению польско-литовских сил из указанного региона. Воевода столкнулся с проблемой крайне недостаточного обеспечения войск Новгородского разряда и значительного обнищания новгородских дворян сотенной службы и солдат, что явилось главной причиной «нетства» и дезертирства солдат, драгун, рейтар и казаков из полка Хованского во время кампании 1661 г. Князь стремился как можно скорее вывести свои войска в Белоруссию, чтобы переложить тяготы снабжения на местных жителей.

8 сентября – 25 октября 1661 г. произошла крупная битва между войсками Новгородского разряда под командованием И. А. Хованского и польско-литовскими хоругвями К. Жеромского[327]. Сначала успех сопутствовал воеводе. 6 октября Хованский получил подкрепление в виде «Лифляндского» полка А. Л. Ордина-Нащокина, а 8 сентября состоялась битва главных сил. Жеромский был разбит и укрепился в полевом лагере[328]. Хованский не предпринял немедленный штурм, а начал осаду литовского лагеря и упустил время. 25 октября на помощь Жеромскому подошли части С. Чарнецкого и других польских военачальников. Сражение разыгралось в рамках той же тактики, что и при Верках, под Полонкой, при Басе и при Суе. Однако конница Новгородского разряда не выдержала удара польских хоругвей и обратилась в бегство. Пехота, в т. ч. Второй Московский Выборный полк и генеральский полк Т. Далейля, попали в окружение, но отбивались стойко. Тем не менее польская пехота смогла преодолеть линии «рогаток» и «надолбов», и конница прорвала шеренги русских солдат. «Пользуясь случаем, они (поляки. – АП.) ринулись к лагерю, ничего не видя, т. к. туман был очень густой, и куда ни приклонятся, там от московской пехоты сразу «сильным запахом потянет»[329]. Ну, и начали биться с ними во имя Господне. Конница наша не могла ничего поделать с Москвой, за кобылинами стоявшей, поскольку пехота московская вела огонь как из-за штакета, так и из-за кобылин. Только когда подошла наша пехота, и огонь стал взаимным, они (русские. – А.М.) начали свой лагерь оставлять. Но этот отход с боем продолжался недолго, и выйдя в поле, они снова оказали сильное сопротивление. Однако их повторно сбили и с этого места, но они в третий раз укрепились у леса и здорово нам «давали прикурить». Здесь уж наши не мешкали, а «очертя голову» налетели, и, смешав, разорвали, «взяли в сабли» и до самого Полоцка гнали, рубя…»[330]. Русская пехота побежала вслед за князем и конницей. В порядке отступили только полк Далиеля и Второй Выборный[331].

Московские стрелецкие приказы не участвовали в этом сражении. В июне 1661 г. приказы В. Пушечникова и Ф. Полтева были отозваны из состава полка Хованского[332]. Отсутствие московских стрельцов объясняет два таких казуса, как перестрелка русской и польской пехоты и прорыв линии «рогаток» и повальное бегство русской пехоты, кроме генеральского и Выборного полков. Под Полонкой польская пехота была просто расстреляна московскими стрельцами и ничего не смогла сделать против них. При Басе Выборные солдаты и московские стрельцы расстреляли в упор атаку польских гусар. При Конотопе генеральский полк Баумана и московские стрельцы залповым огнем отбили все атаки татар и выговцев, нанеся им тяжелые потери. Следует признать, что отсутствие московских стрельцов на поле боя при Кушликовых горах сказалось на стойкости и дисциплине русской пехоты.

В 1655–1661 гг. московские стрельцы действовали на поле боя в одних боевых порядках с солдатами «нового строя». С точки зрения тактики московские стрелецкие приказы представляли собой лишенные пикинеров мушкетерские роты обычных европейских пехотных полков. В бою стрельцы и солдаты легко взаимодействовали, т. к. были обучены и сражались в рамках одной и той же европейской тактической модели – «нидерландской хитрости» (голландской батальонной тактики). От стрельцов и солдат-мушкетеров одинаково требовались стойкость и умение вести четкий залповый огонь. На поле боя стрельцы и солдаты легко и естественно взаимодействовали благодаря идентичному комплексу вооружения и тактической подготовки. Например, в 1657 г. в Стремянной приказ Якова Соловцова, солдатский полк Николая Баумана и Выборный солдатский полк Я. Колюбакина были выданы фитильные голландские мушкеты и бандалеры из одной партии, «закупленной в 166-м (1657/58)… комиссариюсом И. Гебдоном в Голландии и доставленной в Москву через Архангельскую область»[333]. Причем, по данным А. Малова, такие закупки и практика снабжения русской пехоты единообразным вооружением носили постоянный характер[334].