Алексей Писарев – Московские стрельцы второй половины XVII – начала XVIII века. «Из самопалов стрелять ловки» (страница 23)

Как указывалось выше, обучение стрельцов и солдат-мушкетеров велось в рамках одной тактической модели. Например, в 1657 г. количество пороха для ученых стрельб отпускалось из Пушкарского приказа одинаковое с нормами, принятыми для московских стрельцов: «По мере вооружения полка организуется обучение, в первую очередь, стрельбе из мушкетов. В рамках исполнения программы обучения 3 сентября Устюжская четь направляет память в Пушкарский приказ о выдаче в полк для обучения стрельбе «зелья ручного» (пороха) и фитиля на 1800 чел. «против стрелецкой дачи, почему в прошлом во 165-м годе в августе для ученья ж дано стрельцом»[335].

Нельзя не упомянуть о популярном мифе, связанном с отсутствием пикинеров в московских приказах. Бердыши, большие широколезвые топоры на длинных древках, которыми были вооружены московские стрельцы, были объявлены не просто гениальной находкой русских воевод, но оружием, с помощью которого стрельцы могли сочетать огневой бой и рукопашную схватку и с успехом противостоять западноевропейской пехоте. К сожалению, автор этого мифа не учел, что бердыши появились на вооружении московских стрельцов только в 1656 г. и долгое время существовали в стрелецком арсенале параллельно с европейскими шпагами «валлонского» типа[336]. Бердыши, благодаря своей дешевизне, универсальности и оптимальному сочетанию убойности и легкого (1,5 кг) веса, окончательно вытеснили шпаги и сабли из комплекса вооружения стрельцов только в 1675 г.[337]Марголин убедительно доказал, что московские стрельцы, никогда не имевшие пикинеров в своем составе, использовали для укрытия от вражеской кавалерии обозные телеги и даже окопы («закопи») еще в XVI в.[338] В случае рукопашной стрельцы бились как штатным оружием, так и всем, что попало под руку, что совершенно не противоречило ни здравому смыслу, ни нормам устава «Учение хитрости ратного строения пехотных людей», рекомендовавшему пехотинцам ради спасения жизни использовать любой предмет снаряжения, от каски до «бандольера», а также собственные руки, ноги и зубы[339].

Как отмечал А. В. Малов, в России «в конце 1650-х – 1660-х типовой пехотный полк солдатского или/и драгунского строя состоял из 1000 солдат, разделенный на 10 рот. Несмотря на свою универсальность, делением на роты полковая структура солдатских полков и многих других полков нового строя не исчерпывается. Генеральские полки состояли из 2000–3000 нижних чинов и структурно делились на тысячи. Помимо разделения на тысячи и роты в структуре полков имелись промежуточные организационные подразделения – шквадроны из 3–6 рот каждая (обычно из пяти), во главе с майором или с подполковником»[340]. Солдатский полк «нового строя» организационно почти ничем не отличался от московского стрелецкого приказа. Приказы «первого десятка» также насчитывали по 1000 стрельцов, разделенных на 10 сотен, и также могли быть разделены на тактические группы по 2–3 сотни во главе с «полуголовой/полуполковником». Стартовой тактической единицей в стрелецких приказах считалась сотня, идентичная солдатской роте. В 1666 г. в Первом Выборном солдатском полку появляются собственные пушкари и полковая артиллерия, по образцу московских стрелецких приказов[341].

Разница в боеспособности московских стрельцов и солдат состояла в том, что стрельцы несли службу пожизненно, а солдаты – только во время войны. Поэтому у стрельцов было изначально больше условий, благоприятных для воспитания в воинах требуемой командованием стойкости и воинских умений. В солдатских полках многое зависело от старших офицеров. Такие командиры полков, как Н. Бауман, Н. Фанстаден или Т. Далиель, могли обеспечить необходимый уровень подготовки личного состава, однако такие полковники не были правилом в частях «нового строя». Поэтому во время боя солдатам была необходима некая опорная точка, «хребет» всего пехотного строя, которым и являлись московские стрельцы. Битвы при Верках, под Полонкой, на р. Басе, под Конотопом, на р. Суе, печальный пример битвы при Кушликовых горах, оборона Могилева и Киева, штурм Динабурга и осада Риги дают именно такие примеры.

В 1655–1661 гг. русское командование старалось использовать сочетание массовой пехоты «нового строя» со стойкими и хорошо обученными московскими стрелецкими приказами. В 1655 г. стрельцы и солдаты еще не смешиваются между собой. Но уже в 1656 г. происходят изменения, порядок, по которому московские приказы пополняли только за счет лучших городовых стрельцов и «вольных гулящих людей», стал меняться. Война вносила свои жесткие коррективы. Так, среди раненых при штурме Динабурга московских стрельцов значился «даточной человек из города Колпина». Это свидетельствует о факте, пусть даже единичном, зачисления в московский стрелецкий приказ человека, не только не имевшего отношения к стрельцам, но представителя податного сословия. Согласно «Соборному Уложению» 1649 г., подобные зачисления были строго запрещены. Но голова Василий Пушечников пошел на явное нарушение государственного закона, и это нарушение никак не отразилось на его дальнейшей карьере.

Возможно обоснованно утверждать, что в 1656 г., под влиянием таких факторов, как война, потери и кадровый голод, в московских стрелецких приказах, получавших пополнение из городовых приказов, начала складываться практика верстания в службу людей из податных сословий, на которую дьяки Приказа Тайных дел смотрели сквозь пальцы. Уже через год, в 1657 г., во время формирования Выборных полков «нового строя» эта практика трансформировалась в зачисление в состав московских стрельцов заслуженных солдат – выходцев из посадских и крестьян из распасованных полков «нового строя». «В ходе таких раскасований значительная часть личного состава, прошедшего обучение солдатскому и драгунскому строю у высокооплачиваемых наемных иноземных начальных людей и получившего боевой опыт в том или ином походе, из числа «неверстанных» солдат и драгун различного происхождения, объединенных в общую категорию «люди вольные», переводилась в московские и городовые стрельцы. Солдаты же из детей боярских, как и «нововерстанные за службу» – аноблированные солдаты, переводились в московские выборные полки солдатского строя»[342].

Между солдатами и московскими стрельцами могли быть и были сословные противоречия из-за стрелецких привилегий, налоговых льгот, жалованья и высокого положения. В солдаты набирали не только крестьян и посадских, но и казаков и даже обедневших дворян, для которых перевод в стрельцы был бы поражением в сословных правах. В свою очередь, московские стрельцы, в силу своей внутрисословной и городовой корпорации, пронизанной родственными и деловыми связями, не были заинтересованы в появлении в своих рядах вчерашних солдат.

Но командование не противопоставляло стрельцов солдатам. Все факты боевой работы стрельцов и солдат говорят о плотном взаимодействии в любых условиях, будь то оборона (Могилев, Киев), штурмы (Динабург, Киселева гора), полевые сражения с успешным (Верки, Бася, Суя) и неудачным (Полонка) исходом.

В течение Тринадцатилетней войны боевая практика заставила царскую администрацию отказаться от пикинерских подразделений в полках «нового строя» и начать учет и сохранение солдат-ветеранов посредством создания Выборных полков и аноблирования солдат из податных сословий через зачисление в московские стрелецкие приказы. Тринадцатилетняя война инициировала процесс своеобразного слияния солдат «нового строя» и московских стрельцов. В дальнейшем этот процесс только усиливался.

А. В. Чернов противопоставлял «старый строй» «новому», полагая солдат началом регулярной армии в «петровском» понимании этого термина. В результате Тринадцатилетней войны несомненные черты «регулярства» приобрели как раз московские стрелецкие приказы, впитавшие в себя часть лучших солдатских кадров, и Выборные полки. Московские стрельцы перестали быть замкнутой внутрисословной кастой, что только улучшило их боеспособность. Тезис о противопоставлении московских стрельцов и солдат, «старого» и «нового строя» ввиду утраты стрельцами боеспособности, на котором настаивал А. В. Чернов, следует признать несостоятельным.

События Тринадцатилетней и русско-шведской войн дают основания утверждать, что в 1655–1661 гг. требования к боеспособности московских стрельцов (верность присяге, стойкость и меткая стрельба) являлись критериями боеспособности московского корпуса. Все факты участия стрельцов в основных полевых сражениях, штурмах, осадах и оборонах этих войн доказывают соответствие московских стрельцов упомянутым требованиям.

Стр. 114–119. Московский стрелец 60-70-х гг. XVII в. Парадный вариант (для парада выдано дорогое холоднее оружие – сабля, а не штатная шпага или бердыш). Фото и реконструкция автора.

Московский стрелец 60-70-х гг. XVII в. Боевой/походный вариант (штатное вооружение – бердыш, мушкет, снаряжение для стрельбы. Замок мушкета закрыт суконным цветным полунагалищем (лопастью, предохраняющей полку замка от пыли и воды). Фото и реконструкция автора.

Глава 3

Боеспособность московских стрельцов в 70-е гг. XVII в.

70-е гг. XVII в. – время развития и совершенствования московских стрелецких приказов. Участие в подавлении восстания Степана Разина стало для стрелецких командиров своеобразным экзаменом, в ходе которого были проанализированы, усовершенствованы и закреплены многие тактические решения, появившиеся в ходе Тринадцатилетней войны 1654–1667 гг.: определение стрелецкой сотни как наименьшей тактической единицы, переноска и использование рогаток в строю, а не в обозе, наличие в московских приказах собственной артиллерии нескольких калибров и размещение приказных пушек с расчетами непосредственно в боевых порядках пехоты, вооружение стрельцов бердышами и полупиками вместо дорогих и малоэффективных сабель и шпаг в качестве личного оружия ближнего боя и т. д. Практика пополнения московских приказов за счет наиболее заслуженных и опытных солдат «нового строя» стала постоянной. К началу противостояния с Османской империей за Чигирин московские стрелецкие приказы находились на пике боевой формы.