Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 52)
тело оторвали от пола, оставив на кафеле кровавый отпечаток в форме
куклы. Не узнал, что в кармане его робы найдут обгоревший уголок
рисунка с надписью:
Когда он очнётся, то узнает, что Наталья выиграла суд. Ему
запрещено приближаться к дочери. Но запреты – для тех, кому
есть что терять.
Глава 4: «Одиночество вдвоём»
Наведи на QR-код и получи музыкальное сопровождение к Главе 4:
«Одиночество вдвоём» (Название: «Одиночество вдвоём»).
Лаванда для мёртвых голубей
Зал суда пах лавандой из саше, разложенных на скамьях, будто пытался
заглушить вонь лжи – той самой, что сочилась из протоколов, как гной
из недолеченной раны. Артём, в пиджаке с пятном от детской присыпки
на локте (Лиза рассыпала её в день, когда он впервые не пришёл на
утренник), сжал в кармане печенье-сердечко. Оно крошилось, как их
брачный контракт, испечённый Натальей в прошлом году «для
примирения». Судья, женщина с лицом куклы-марионетки, чьи губы
блестели от бальзама с лавандой, стучала метрономом по папке:
он прятался от кредиторов.
«Брак расторгнуть. Дочь – матери, – голос судьи резал воздух, как
ножницы, отрезающие нить от куклы. – Мистер Соколов, вы лишены
родительских прав. Встаньте».
Артём не двинулся. Он смотрел на Наталью: её шляпа с вуалью
напоминала саван, а новые часы на запястье – «Tissot Le Locle» с
циферблатом цвета льда – блестели, как слеза Лизы в день, когда он
продал её планшет. «Подарок адвоката? – он выплюнул слова, и они
упали на пол, превратившись в осколки стекла от той самой рамки, где
хранилось их общее фото. – Или плата за молчание?»
Наталья вздрогнула. Под вуалью что-то блеснуло – возможно, серёжка, которую он подарил на годовщину, а может, клипса от нового
любовника. «Ты сам всё сломал, – её голос звучал как скрип
метронома. – Даже печенье не спасло. Помнишь? Ты раздавил его, когда я попросила вернуть деньги за Лизины лекарства».
«Врёшь! – Артём вскочил, и пиджак, пахнущий больничным
антисептиком, распахнулся, обнажив рубашку с пятном морфия. – Я…
собирал…»
«Собирал долги. И её кукол. – Наталья сняла перчатку, показав шрам
на ладони – след от ожога, когда он швырнул в неё зажигалкой. – Ты
даже сердечко раскрошил. – Она кивнула на пол, где крошки печенья
смешались с осколками – синими, как глаза Лизы.
Судья ударила метрономом по столу. «Мистер Соколов! Вы слышите
решение? – Она подняла документ, и сквозь бумагу просвечивали
цифры: 1 800 000. – Вам запрещено приближаться к дочери ближе
чем на 500 метров. Это включает кладбище».
«Кладбище… – Артём засмеялся, и смех рассыпался осколками по
залу. – А если она ждёт? Если зовёт?. – Он потянулся к Наталье, но
часы на её запястье запищали, как сигнал тревоги. – Ты же видела
её… в ту ночь… Она дышала!»
«Она перестала дышать, когда ты продал её ингалятор! – Наталья
встала, и вуаль зацепилась за брошь в форме разбитого сердца. —
Теперь она свободна. От тебя». – Она бросила на пол ключи от их
старой квартиры, и те, ударившись о осколки, заискрились, как гирлянда
на последней ёлке Лизы.
Артём наклонился поднять печенье, но крошки превратились в муравьёв, несущих кусочки фарфора от кукольного лица. «Лиза… – он сжал в
кулаке осколок, и кровь потекла на пол, рисуя чёрное солнце. – Я…»
«Следующее заседание – о взыскании долга, – судья закрыла папку, и метроном затих. – Мистер Соколов, вам повезло, что тюрьма пока
не светит. Но, полагаю, это вопрос времени».
Наталья вышла, не оглянувшись. Её туфли хрустели осколками, а за
окном, в чёрном лимузине адвоката, ждал водитель с лицом дилера.
Артём остался один, с печеньем-сердечком, которое теперь было целым
– но лишь в его галлюцинациях, где Лиза, смеясь, мазала его вареньем
из растёртых таблеток.
Он ещё не знал, что через час, в кармане найдет осколок с надписью
«папа +», что метроном в пустой квартире будет тикать в такт шагам
приставов, а осколки стекла из-под двери сложатся в слово «прости».
Но запреты – для тех, кому есть что терять.