Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 51)
«Сам отдал, – дилер пнул ему куклу – её голова отлетела, обнажив
шестерёнки, смазанные чёрной слизью. – За морфий, за долги, за
гроб… – Он рассмеялся, и смех рассыпался осколками по кафелю. —
Хочешь, покажу, как она плакала, когда ты продал её мишку?»
Артём впился зубами в шприц, высасывая остатки. Мир распался на
пиксели: потолок задымился, как крематорий, а из вентиляции
посыпались конфетти из фото Лизы. «Теперь я свободен… – он
прислонился к стене, и трещины обняли его, как её ручонки в последние
секунды. – Лиз…»
«Свободен? – голос медсестры пробился сквозь морок. Она стояла в
дверях, держа куклу с вырванным сердцем – на его месте болталась
бирка «1 800 000». – Ты просто труп на отсрочке. – Она бросила
куклу в лужу морфия, и та зашипела, выпуская пар с голосом Лизы:
Артём закрыл глаза. В темноте зажглось чёрное солнце, и под ним, на
качелях из капельниц, качалась Лиза. «Держись, – она улыбалась, протягивая ему обруч от кукольной коляски. – Мы же летим!»
Он ещё не знал, что через час санитар найдёт его с пустым шприцем в
руке и рисунком на груди: чёрное солнце, проглотившее клетку. Что в
кармане обнаружат кукольный глаз с надписью:
ломающихся крыльев бумажного ангела, которого Лиза клеила на
последний Новый год.
Пазл из осколков её имени
Потолок плыл, как лёд на реке в тот день, плитки складываясь в
узор: чёрное солнце с лучами из ЭКГ-линий, а в центре – силуэт
девочки, держащей куклу без лица. Артём лежал на полу, щека прилипла
к кафелю, холодный как стекло морга. «Папа, ты где?» – голос Лизы
вырвался из вентиляции, смешавшись с шипением капельницы, опрокинутой в луже морфия. Он попытался поднять руку, но
пальцы хрустнули, будто сминались в кулаке те самые санки, которые
он продал за дозу. «Ли…за…» – губы оставили кровавый отпечаток на
полу, повторяя узор её губ после бронхоспазма.
Плитки замигали, превращаясь в кусочки детского пазла: здесь – её
смех в ванне с пеной, там – дилер, пересчитывающий кукол вместо
денег. «Собери меня, пап», – шептали кусочки, но морфий склеивал
веки. Над ним, в чёрном солнце, кружила кукла-медсестра, вырывая из
своей груди синтепон и бросая клочья в лицо Артёму: «Ты же хотел
быть свободным?»
«Свободным…» – он выдохнул, и пар от дыхания нарисовал на
потолке цифры: 1 800 000. Из динамиков полилась колыбельная – та
самая, что Наталья пела Лизе в палате, пока он торговал её золотыми
серёжками. «Спи, мой грех, – пел голос, – папа стал дымом…»
Хруст – дверь распахнулась, ворвался свет фонаря. «Он здесь! —
медсестра тыкала каблуком в его бок, – опять гребётся в своём
дерьме». – Её тень легла на потолок, сливаясь с чёрным солнцем в
монстра с нитями марионеток вместо волос. «Что это? – она вырвала
из его руки смятый рисунок, где клетка из цифр превратилась в кольцо из
кукольных глаз. – Опять её бредни?»
Артём попытался схватить бумагу, но пальцы прошли сквозь неё, как
тогда сквозь лёд. «Отдай… – он закашлялся, выплёвывая осколки
фарфоровой руки куклы, – это… последнее…»
«Последнее? – медсестра разорвала рисунок, и обрывки превратились
в мотыльков, сгорающих в свете фонаря. – Ты всё профукал. Даже
право быть отцом». – Она бросила ему под ноги куклу с выжженной
надписью на лбу: «ОТЦОВСТВО АННУЛИРОВАНО».
«Пап… – голос Лизы донёсся из раковины, где крутилась вода, унося
обрывки её писем. – Ты обещал…»
«Молчи! – медсестра ударила металлическим подносом по трубам, и
эхо ударило Артёма в виски. – Твоя дочь теперь чужая. Как эти куклы.
– Она раздавила каблуком игрушечную голову, и хруст смешался со
звоном разбитого градусника из прошлого. «Когда очнёшься, узнаешь: Наталья выиграла суд. – Она наклонилась, и её дыхание пахло
формалином. – Но тебе-то что? Ты уже мёртв. Просто ещё
дрыгаешься».
Артём закрыл глаза. В темноте зажглись огоньки – как гирлянда на их
последней ёлке. Лиза собирала пазл на полу: чёрное солнце с лицом
Артёма в центре. «Смотри, пап, – она вставила последний кусочек, —
это же ты! Настоящий герой!»
Он не услышал, как медсестра вызвала санитаров. Не почувствовал, как