Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 50)
Артём перевернул лист. На обороте – отпечатки губ, малиновых, как её
жар во время пневмонии.
Натальи, но буквы «о» были обведены с нажимом, как Лиза обводила
пальцем дырки в сыре, спрашивая:
смял рисунок, и бумага хрустнула, как хрупкие позвонки куклы, которую
он разобрал на запчасти для продажи. – Она… рисует… меня…»
«Рисовала, – медсестра бросила на кровать фотографию: Лиза в гробу, в розовом платье, с медведем, чья лапа пришита чёрной ниткой. – Это
последнее. Перед тем как перестала дышать. – Она ткнула в клетку
на рисунке, где прутья оказались цифрами: 1 800 000. – Ты и есть этот
зверь. За решёткой из своих долгов».
Артём прижал рисунок к груди, и краска с чёрного солнца отпечаталась
на больничной рубашке, как клеймо. «Я вытащу тебя… – он скреб
ногтями по клетке, оставляя царапины, – вырву прутья…»
«Они уже в твоих венах, – медсестра засмеялась, доставая из
кармана куклу с лицом Лизы – её тело было прошито катетерами. —
Хочешь, отдам? – Она дёрнула за нитку на спине, и кукла захрипела
голосом дочери:
ты получил за её последний ингалятор».
Хруст – Артём разорвал рисунок, но из разрыва посыпались таблетки, превращаясь в муравьёв. Они ползли по его рукам, выгрызая цифры
долга на коже. «Лиза! – он бился головой о стену, и чёрное солнце на
потолке треснуло, залив комнату смолой. – Я… не…»
«Не кричи, – медсестра привязала его ремнями к койке. – Ты
разбудишь её. – Она указала на окно, где в снежной метели маячил
силуэт девочки с медведем. «Смотри: она уже стала частью твоей
игры». – Ветер ворвался в палату, унося клочки рисунка, и на полу
осталась лишь кукла – её глаза теперь были пуговицами с его
подписью:
Он ещё не знал, что через час, в кармане смирительной рубашки, найдёт
обгоревший уголок конверта. На нём – детская каракуля:
звуком челюстей куклы, жующей последнее письмо, чтобы он никогда не
прочитал:
Игла, вшитая в вечность
Процедурная пахла смертью Лизы – спиртом и ванильным кремом из
тюбика, который она вымазывала по столу в день последнего укола.
Артём прижался спиной к холодильнику с лекарствами, чьё гудение
напоминало её астматический свист. «Морфий, – шептал он, тыча
дрожащими пальцами в ампулы, – где ты, чёрт…» Стеклянные
пузырьки хрустели как санки на льду, а за дверью голос медсестры
резал воздух: «Кто там? Я слышала!» Он схватил шприц, и игла
вонзилась в подушечку пальца, оставив каплю крови – точь-в-точь как
та, что Лиза размазала по рисунку в палате, крича:
Туалет встретил его зеркалом, заляпанным зубной пастой – чьи-то
детские каракули: «папа + лиза =» – дальше смыто. Артём прислонился
к кафелю, холодный как крышка её гроба, и рванул поршень шприца.
Жидкость блеснула в свете чёрного солнца – дыры в потолке, откуда
капала ржавчина, как слёзы куклы, повешенной за нитку на
вентиляции. «Лиза… – он вогнал иглу в вену, и боль ударила висок, —
я… лети…»
Морфий разлился по жилам жаром, словно он выпил чай, который Лиза
варила из одуванчиков и слёз. Стены поплыли, превратившись в
снежное поле. «Пап, гляди! – её голосок звенел за спиной, – я
лечу!» Он обернулся: Лиза катилась на санках к проруби, а вместо
шарфа на ней болталась капельница. «Стой! – он рванулся, но ноги
приросли к полу, как тогда, когда дилер впервые сунул ему пакет. —
Лиза!»
«Свободен, – прошипел кто-то в ухо. В зеркале, за спиной Артёма, стоял дилер, вытирая окровавленный нож о платье куклы. «Она теперь
моя, – он ткнул лезвием в отражение Лизы, и треснувшее
стекло хрустнуло, как лёд под весом её последнего вздоха. – Ты же
хотел быть с ней?»
Артём рухнул на пол, ударившись коленом о плитку с узором из чёрных
солнц. Шприц выпал из пальцев, и морфий смешался с лужицей —
розовой от её засохшей помады. «Нет… – он пополз к зеркалу, но
отражение Лизы таяло, как узор на окне в мороз. – Верни её!»