Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 49)
плесени, где когда-то висела картина с оленями, нарисованная Лизой
акварелью из растёртых таблеток. Артём потянулся к силуэту в розовом
платье: Лиза стояла, прижав к груди плюшевого медведя с оторванной
лапой. «Пап, – её голосок звенел, как разбитый градусник, – ты же
обещал починить Мишутку…» Она протянула игрушку, и из шва на
животе высыпались зёрнышки – не синтепона, а таблеток, которые он
когда-то прятал от себя в медвежьем брюхе.
«Лизавета… – он попытался встать, но гипс на ноге хрустнул, как лёд
под санками в тот день, – я… купил… новый…»
«Врёшь, – девочка прижала палец к губам. Её платье шелестело, как
больничные шторы, а за окном метель выводила на стене цифры: 1 800
000. – Ты продал его. Как меня. – Медведь упал на пол, и из пустых
глазниц поползли муравьи, неся на спинах осколки кукольного
фарфора. «Смотри, – Лиза указала на чёрное солнце, – оно жжёт
тебя за ложь».
Артём схватил медведя, но плюш превратился в пепел. «Нет! – он сжал
кулак, и таблетки впились в ладонь, оставляя синяки в форме детских
пальчиков. – Я верну…»
«Уже поздно, – Лиза распахнула окно. Ветер ворвался, унося её
волосы – прядь за прядью, как нити из распоротой куклы. – Мама ждёт.
– Она шагнула на подоконник, и розовое платье вспыхнуло, как
сигнальная ракета. «Дочка… ждёт…» – прошептал Артём, но это был
уже не он.
«Дочка ждёт, – повторила медсестра, вонзая иглу в вену. – В морге.
– Её бейдж болтался на груди, как ярлык на кукле в комиссионке. «Она
просила передать». – В ладони Артём увидел пуговицу от розового
платья – края оплавлены, будто её вырвали из огня.
Хруст – не гипса, а костей Лизы, когда её вытаскивали из проруби.
Артём закричал, но звук растворился в шипении капельницы. На
стене чёрное солнце пульсировало, обрастая трещинами, а в них, как в
рамах, мелькали обрывки: Лиза в реанимации, Лиза в гробу, Лиза в руках
дилера, считающего деньги.
«Она… жива… – он ухватился за халат медсестры, но ткань порвалась, обнажив шрам в форме петли. – Покажите…»
«Вам показали, – она кивнула на окно. За стеклом, в снежной
круговерти, танцевала кукла с лицом Лизы – её ниточки были
привязаны к капельнице. «Она теперь всегда с тобой. – Медсестра
достала из кармана ножницы. – Хочешь перерезать?»
Артём рванул иглу из вены. Кровь брызнула на стену, залив чёрное
солнце, и в красной луже он увидел отражение: Лиза качается на
качелях, а вместо верёвок – капельницы. «Пап, – она смеётся, и изо
рта выпадают зубы, – ты же обещал летать со мной!»
«Лети… – он рухнул на пол, цепляясь за медвежью лапу, валявшуюся
рядом с биркой «Залог». – Я… догоню…»
Он ещё не знал, что через час, в лифте морга, услышит детский смех.
Что дверь откроется, и на пороге будет стоять медведь – с пришитой
лапой и новой биркой: «Оплачено. 1 800 000». А хруст, который
разбудит его ночью, будет не сломанной костью, а звуком челюстей
куклы, шепчущей в темноте: «Пап, я всё видела…»
Конверт, сшитый из её последнего вздоха
Конверт лежал на тумбочке, как гробик для куклы – углы помяты, шов
распорот, будто его вскрывали ножницами для разрезания детских
страхов. «От Лизы» – надпись выведена синими чернилами, теми
самыми, которыми Артём подписывал закладные на её игрушки. Внутри
пахло больничным антисептиком и жжёной кожей, словно письмо
пролежало в пепельнице рядом с её ингалятором. Артём дрожал, разрывая конверт: бумага хрустела точь-в-точь как лёд под санками, когда Лиза кричала:
Рисунок. Чёрное солнце пожирало небо, его лучи – петли из ЭКГ-лент
– опутывали клетку, где человек с лицом Артёма грыз прутья. В углу, у
ног, валялась кукла без глаз, её платье из газеты с заголовком:
где?»
«Она не хочет тебя видеть, – медсестра в дверном проёме щёлкала
ножницами, отрезая нитки от капельницы. – Сказала, что ты теперь
монстр. Как её куклы после того, как ты их ломал». – Она кивнула на
рисунок, где в клетке на полу лежала фигурка с оторванной головой —
точная копия той, что Лиза прятала под подушкой.