Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 48)
солнце затягивает небо, как вода в проруби. «Лиза… – он сжал в
кулаке обрывок баннера с детского сада, – я… не…»
«Не шевелись! – над краем ямы возник ствол пистолета. – Руки за
голову! – Но Артём уже не слышал. Он видел, как в луже масла рядом
с его лицом всплывает кукла – её голова повёрнута на 180 градусов, как
у Лизы в гробу. «Прости… – шептали её нарисованные губы, – …но
ты выбрал не меня».
Он ещё не знал, что через час, в карете скорой, медсестра с лицом
Марины будет вытирать ему лоб, напевая колыбельную Лизы. Что в
кармане найдут куклу с запиской:
костями, а звуком ломающейся камеры, где в углу валяется формочка
для песка в виде сердца.
Шёпот иглы в венах из фольги
Сирена выла, как Лиза в ту ночь, когда её впервые скрутил бронхоспазм.
Артём лежал на носилках, пристёгнутый ремнями, которые впивались в
грудь, словно её маленькие руки, цеплявшиеся за него в
лихорадке. «Допился, сволочь, – санитар тыкал катетером в вену, промахиваясь, – все вы одинаковые. Сдохнете – мир чище
станет». Игла вошла с хрустом – не кожи, а льда, трескавшегося под
санками, когда Лиза кричала:
её испуг на телефон, который потом заложил за дозу.
«Не доживу, – Артём захихикал, и смех превратился в кашель. На
потолке скорой пятна плесени складывались в чёрное солнце, а из
динамиков лился детский голос:
закачался, как ёлочная игрушка, – она зовёт…»
Санитар шлёпнул его по лицу. «Заткнись, гнида. – В кармане у него
болталась кукла-брелок – без руки, с выцветшими волосами. «Ваша
дочь, да? – он сунул Артёму под нос фотографию Лизы из медкарты: глаза расширены от страха, как у той куклы в песочнице. – Она умрёт
раньше тебя. Слышишь? Раньше».
Капельница заурчала, вливая в кровь холод, похожий на воду из проруби.
Артём закрыл глаза – и увидел Лизины пальцы, сжимающие край
льдины. «Держись! – он закричал, но санитар вливал ему в рот пену из
огнетушителя: «Не ори, сволочь! Ты уже утопил её тогда!»
Хруст – не костей, а каблуков врача, входящего в бокс. «Очнулся? —
он светил фонариком в зрачки, и в их чёрных солнцах отражалась кукла
– её тело торчало из мусорки за клиникой. – Вам повезло. Сломали
только ногу. – Он ткнул рентгеновским снимком в грудь Артёма: переломы светились, как трещины на фарфоровой руке куклы. – А вот
дочь… – он щёлкнул снимком лёгких Лизы, где тени сплелись в
слово «КОНЕЦ». – Ей повезло меньше».
«Лжёёёёё… – Артём рванулся, но катетер вырвался из вены, брызнув
кровью на стену – брызги сложились в цифры: 1 800 000. – Я спасу…»
«Спасёте? – Санитар засмеялся, вытирая руки о занавеску с рисунком
дельфинов – таких же, как на пижаме Лизы. – Вы уже продали её
лёгкие. – Он швырнул на стол договор: подпись Артёма сливалась с
пятном кофе. «За эти деньги, – он ткнул в сумму, – вы купите гроб.
Дубовый. С куклой внутри».
Сквозь окно пробивался рассвет – не жёлтый, а серый, как пепел от
сожжённых писем Лизы. Артём вырвал иглу и пополз к выходу, волоча
гипс, который скрипел, словно снег под полозьями санок. «Лиза… – он
упал на кафель, и трещина разделила его отражение на «до» и
«после». – Я… не…»
«Не выйдешь, – санитар наступил ему на руку, и хруст пальцев
смешался с хохотом. – Ты же хотел быть с ней? – Он достал из
кармана куклу – её платье было залито красным, как снег в тот день. —
Она ждёт. В морге. Рядом с моим отцом».
Артём ещё не знал, что через час, в палате, найдёт под подушкой
формочку для песка в виде сердца. Что из динамиков зазвучит
запись:
Лизы, купленный дилером за две дозы. А чёрное солнце в окне станет
его единственным свидетелем, когда он перережет вены осколком
рентгеновского снимка, пытаясь стереть цифру 1 800 000, вписанную в
его кожу иглой отчаяния.
Медведь, который помнил её дыхание
Свет от фонаря за окном лизал стену, вырезая чёрное солнце – пятно