Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 47)
он сунул мальчику куклу. «Это… волшебная. Глаз вырастет, если
верить».
«Артём! – дилер ударил кулаком по качелям. Цепь заскрипела, как
суставы Лизы, когда она просила поднять её на руки. «Ты здесь не
нянька!»
Мальчик побежал к отцу, споткнувшись о пакет. Песок из формочки
рассыпался, обнажив уголок закладки. «Пап, тут клад! – он потянул
мужчину за рукав. «Отстань! – тот дёрнулся, и телефон упал в лужу, где чёрное солнце пожирало экран. «Вот чёрт!»
Артём рванул к выходу, но дилер перегородил путь. «Завтра – детсад
№17. В песочнице спрячешь два пакета. Или… – он достал из
кармана ингалятор с наклейкой Лизы. – Эту игрушку продадим на
запчасти. Лёгкие сейчас в цене».
«Ты… сволочь! – Артём бросился на него, но споткнулся о ведёрко.
Ладони врезались в битое стекло, и боль ударила в висок, как тогда, когда Лиза впервые закашляла кровью. «Выбирай: быть героем в её
сказках или моим псом».
«Пап, смотри! – мальчик за спиной поднял куклу. Глазница теперь
была заполнена жвачкой. «Она плачет розовым!»
Артём закрыл лицо руками. Под веками вспыхнуло: Лиза на пляже, хоронит куклу в песке.
знал, что нет.
«Я… согласен» – прошептал он, но ответил не дилер. «Согласен!» —
повторило эхо из песочницы, где пакетик с белым уже наполовину
вымыло дождём.
Он ещё не знал, что через час мальчик откопает закладку, приняв за
конфету. Что его отец, нюхнувший из любопытства, умрёт к утру. А в
новостях покажут фото Лизы с подписью:
что хруст, который Артём услышит, открывая дверь клиники, будет не
льдом под ногой, а звуком ломающейся куклы в груди – той самой, что
он подарил, чтобы не сойти с ума.
Леса, где кончаются сны
«Стой! – голос из мегафона ударил в спину, как тогда окрик
жены:
бетонные блоки стройки превратились в декорации кошмара: арматура
торчала из стен, как сломанные рёбра куклы, которую Лиза утопила в
ванной, играя в «спасение». «Лизавета, держись!» – кричал он тогда, выбивая дверь. Теперь кричали ему: «Немедленно остановитесь! – и
свист пули рассек воздух, задев баннер с рекламой детского сада —
улыбающиеся лица, заляпанные грязью.
Артём вскарабкался по лесам, ржавые перекладины впивались в ладони, как иглы ёжика, подаренного Лизе на последний день
рождения. Хруст – не под ногой, а в памяти: сани, переворачивающиеся на льду, хрупкое
хрип. «Слезай, мудак! – снизу блеснул фонарь, выхватывая из
темноты чёрное солнце – дыру в крыше, где когда-то должна была
быть её комната. – Твоя дочь сдохла бы, глядя на тебя!»
«Врёёёёёёёт! – он прыгнул на соседние леса, и доски прогнулись, заскрипев, как половицы в их старой квартире. Внизу, в луже
растворителя, плавала кукла-голыш – точь-в-точь как та, что Лиза
стыдливо прятала под подушкой. «Пап, это стыдно?» – эхо
смешивалось с рёвом сирен.
Нога соскользнула. Артём схватился за трос, обдирая кожу до мяса, и на
миг повис, как марионетка. «Сдавайся! – снизу летел голос. – Ты уже
проиграл!» Но он видел другое: Лиза в окне горящей больницы, бьющаяся в стекло. «Я иду! – он рванул вверх, и трос лопнул
с хрустом её санок, проламывающих лёд. Падение.
Удар. Хруст – на этот раз настоящий, из его собственной голени, – и
боль, острая, как осколки ёлочной игрушки, которую Лиза разбила, пытаясь достать звезду. «Пап, прости…» – тогда он смеялся, собирая
осколки. Теперь смеялись над ним: «Ну что, герой? – фонарь ослепил, превращая мир в негатив. – Где твоя армия спасения?»
Артём пополз, волоча ногу, оставляя кровавый след – как Лиза
рисовала пальчиком на снегу:
перекладине, болталась верёвка с привязанной куклой – её платье
горело, падая искрами. «Смотри! – кто-то крикнул. – Он ныряет, как
тогда девочка под лёд!»
Он дотянулся до края стройки, где земля обрывалась в яму с ржавыми
гвоздями. В луже масла отражалось чёрное солнце – фонарь
вертолёта, а в его центре: силуэт Лизы, машущей рукой. «Пап, – её
голосок просочился сквозь гул, – ты же обещал не отпускать…»
«Я… не… – он перекатился через край, и падение замедлилось. В
воздухе мелькнули обрывки: Лиза в ванне с пеной, кричащая
Хруст – на этот раз рёбер. Артём лежал в яме, глядя, как чёрное