Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 54)
судебные приставы вынесли телевизор. – И другие люди. Ты теперь
даже соль путаешь с сахаром».
Артём раздавил пельмень, и начинка вытекла, как гной из раны. «Другие
люди? – он поднял крошку печенья-сердечка, прилипшую к ладони. —
А это помнишь? Ты пекла его, чтобы…»
«Чтобы ты перестал рыться в моей сумке в поисках колец! —
Наталья ударила ложкой по кастрюле, и эхо ударило в виски. – Ты
съел его, а потом вырвал у меня из рук деньги на морфий!»
Метроном из соседней комнаты (оставленный сборщиками мебели) отсчитывал:
двери туалета, где он прятался от кредиторов. Артём встал, зацепив
ногой коробку с надписью «Лот №45: хлам», и осколки разбитой
ёлочной игрушки рассыпались по полу, смешавшись с крошками. «Ты
всё продала… даже её ёлочные шары. – Он наступил на осколок, и
кровь проступила сквозь носок, как чернила сквозь строку «Права на
отцовство». – Ты ненавидишь меня или себя?»
Наталья повернулась. В свете люстры, мигавшей, как ЭКГ-аппарат, её
лицо казалось восковым. «Я ненавижу то, во что ты нас превратил. —
Она сняла часы «Tissot Le Locle» (подарок адвоката) и бросила на
стол. – Этими стрелками можно измерить, сколько раз ты
предпочёл ей дозу. Три года. Сто шестьдесят уколов. Ты…»
«Не смей! – Артём швырнул вилку, и она воткнулась в стену, где когда-то висел календарь с Лизой. – Ты думаешь, я не слышу её? Она
здесь! – Он указал на пустой угол, где метроном ускорил стук. —
Смеётся! Говорит: “Пап, давай слепим пельмешек!”»
Наталья засмеялась, и смех рассыпался осколками. «Слепи их из
своего морфия. – Она вывернула кастрюлю в раковину, и пельмени
утонули в ржавой воде. – Ты давно уже не видишь разницы между
тестом и бинтами. – Она сняла фартук, вышитый Лизой («МАМА +
ПАПА»), и бросила его на пол. «Это наш последний ужин. Ешь свои
крошки. Может, найдёшь в них ту самую Лизину радугу».
Артём поднял печенье-сердечко, но оно рассыпалось, как прах из урны, которую Наталья отказалась забирать из крематория. «Лиза… – он
упал на колени, собирая крошки, смешанные с осколками. – Прости…»
«Она простила, – Наталья вышла, хлопнув дверью. Стекло в окне
треснуло, и через щель пролез ветер, унося последние
крошки. Метроном затих. Артём остался один, жуя осколок с надписью
«папа», а в раковине, среди пельменей, плавало её заветренное
сердечко – розовое, как губы Лизы в день, когда она перестала дышать.
Навеки, разбитое на тиканье
Чемодан пахнет плесенью и больничным антисептиком – будто в него
сложили не рубашки, а гниющие лепестки тех роз, что Артём дарил
Наталье в день, когда Лиза впервые сказала «папа». Он нащупал на
дне часы – тяжёлые, холодные, как рука судьи, – и гравировка
«Навеки» впилась в ладонь ржавыми буквами. Циферблат треснул
ровно пополам: левая половина показывала 7 лет (их свадьба под
ливнем), правая – 3 месяца и 14 дней (последний визит Лизы в
реанимацию). «Тик-так, – шептали шестерёнки, высыпаясь сквозь
трещину, – ты разбил нас об пол, когда она кричала: “Верни
деньги!”»
«Навеки – это пока не кончится морфий, – он бросил часы обратно, и они ударились о печенье-сердечко, завёрнутое в обрывок детского
рисунка. Крошки просыпались на фотографию Лизы в кукольном платье
– теперь лицо покрылось трещинами, как её керамическая лошадка, разбитая в ту ночь. «Ты сохранил это? – голос Натальи прозвучал из
угла, где метроном (оставленный приставами) отсчитывал секунды до
её ухода. – Печенье заплесневело. Как и ты».
Артём провёл пальцем по гравировке, и заноза вонзилась под
ноготь. «Ты сама испекла его… после того как я вырвал трубку из её
носа. Говорила: “Съешь – и прощу”. – Он развернул бумажку: на
рисунке Лиза изобразила их троих в виде птиц, но его птица была
зачёркнута синим карандашом. – Ты тогда уже начала делить
имущество?»
«Нет. Я делила боль. – Ветер ударил в окно, и осколки стекла от их
последней ссоры запели, как ножницы по металлу. – Каждый день
отрезала по куску: вот это – моё, это – твоё. А её… её нельзя
разделить. Потому и отдала целиком».
Он поднял часы, и стрелки, дрожа, замерли на 14:27 – время, когда
Лиза перестала дышать. «Она звала меня… – он прижал циферблат к
уху, но вместо тиканья услышал хрип: «Па-па… больно…» – – Ты