Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 5)
– Врете! – закричал он, но голос разбился о ледяные стены, вернувшись эхом:
Внезапно земля ушла из-под ног. Он провалился в сугроб, и снег
сомкнулся над головой, как крышка гроба. Тишина. Только пульс в
висках:
расставания. «Артём, дыши!» – её голос пробился сквозь толщу льда, но вместо воздуха он втянул в лёгкие запах гниющих яблок и дешёвого
парфюма из казино.
– Выбирайся! – чья-то рука в рваной перчатке вцепилась в его
воротник. Бродяга с обмороженным лицом вытащил его на поверхность, но вместо благодарности прохрипел: – Ты занял моё место в аду.
Артём отполз, натыкаясь на качели. Цепи обвили шею, как холодные
руки Лизы в последние объятия. «Пап, лети со мной!» – зазвенело в
памяти, и он дёрнулся, срываясь в снег. Лёд на щеке треснул, открывая
под ним… ещё один лёд. Бесконечные слои, как страницы календаря, где каждая дата – провал.
– Смотри! – тень указала на фонарь, где в стеклянной колбе металась
моль, бьющаяся о горящую лампу. – Это ты. Лети на свет, даже если он
сожжёт.
Он поднялся, и лабиринт вдруг расступился, открывая аллею. В конце —
силуэт девочки в розовом, её шапка алела, как единственная капля
крови в этом белом кошмаре.
– Лиза… – хрип вырвался вместе с клубами пара.
– Беги, папа! – её голос рассыпался льдинками. – Пока не замёрзли
часы!
Он побежал, но с каждым шагом ноги увязали глубже. Снег превращался
в трясину из документов, визиток, фишек казино. «Остановись!» – орали
вороны. «Трус!» – выли бродяги. А впереди, всё дальше, мерцала
розовая точка – как блёстка на открытке, которую он так и не прочёл до
конца.
Рассвет кровавых снегов
Снег под ладонями зашипел, как масло на раскалённой сковороде.
Артём втянул воздух, и лёгкие наполнились не холодом, а запахом
детской присыпки – точно таким, каким пахла Лиза в первые месяцы
жизни. «Папа, просыпайся!» – голосок пробился сквозь ледяную корку в
ушах, и вдруг что-то тёплое брызнуло на запястье. Он посмотрел вниз: кровь из разодранных ладонь смешивалась с тающим снегом, рисуя
алые ручьи, что ползли к корням деревьев, будто вены оживающего
парка.
– Ты… Ты жив? – из клубов пара выступила тень – Наталья в старом
пальто, но её лицо расплывалось, как акварель под дождём.
Артём попытался встать, но колени ушли в красную кашу из снега и
грязи. «Нет, не так!» – он ударил кулаком в наст, и лёд треснул, обнажив под собой зелёную травинку – хрупкую, как надежда.
– Смотри! – закричала Лиза, её силуэт танцевал в струях
поднимающегося пара. Пламя, возникшее из воздуха, лизало его сапоги, но не жгло – грело, как шарф, связанный бабушкой. Огонь вывел на
снегу:
– Как?! – он схватился за голову, и в пальцах остались клочья инея, тающие в тепле крови. – Я же… я всё разрушил!
– Разрушил замок, но не фундамент, – зашептали деревья, сбрасывая
ледяные кольчуги. Сосна протянула ветку, покрытую почками —
крошечными, как кулачки новорождённой Лизы. – Строй заново.
Артём поднял лицо к небу, и луч солнца ударил в глаза, выжигая образы
бутылок, карт, пустых контрактов. «Сла-а-абак…» – завыл ветер, но
голос утонул в щебетании воробьёв, вынырнувших из-за туч.
– Вставай, пап! – Лиза материализовалась у фонаря, её розовая куртка
алела, как сердце в груди. – Мама ждёт у фонтана.
Он пополз, разрывая снежную корку ногтями. Каждый сантиметр давался
болью – мышцы кричали, рёбра ломились, будто вывернутые тисками, но под ржавой бляхой ремня что-то застучало: часы Rolex, стрелки
дрогнули, сдвинувшись с 3:15.
– Ты… Ты идёшь? – Наталья возникла перед ним, её руки дрожали, как
тогда, когда она впервые передала ему Лизу в роддоме.
– Да, – хрип вырвался сквозь сломанные зубы. Он ухватился за её руку, и кольцо с рубином впилось в ладонь – больно, но живое.
Солнце растопило последний сугроб на пути к фонтану. Бронзовый лев, ещё вчера рычащий ржавчиной, теперь лизал лапу, с которой капала
вода – чистая, как слёзы Лизы в день, когда он забыл про утренник.
– Смотри, – девочка ткнула пальцем в лужу у подножия. В отражении
вместо жёлтого лица с трещинами он увидел себя – измождённого, но с
глазами, где вспыхнул огонёк.
– Простите… – он обнял их, и запах Натальиных духов перебил вонь
портвейна. – Я…
– Молчи, – она прижала его голову к плечу, а Лиза вцепилась в пояс, смеясь сквозь слёзы.
Вдалеке скрипнули качели – уже не призраки, а настоящие, на которых