Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 4)

отдавался эхом в пустоте, но теперь в груди, под рёбрами, что-то

дрожало – крошечное, тёплое, вопреки морозу.

Сломанные зеркала памяти

Волна первая: Утренник. Детский смех, острый как щебет воробьёв, пронзил виски. Артём зажмурился, но картинка ворвалась сквозь веки: Лиза в костюме бабочки, с крыльями из проволоки и марли, ждёт у сцены.

«Папа, ты обещал!» – её шёпот слился с треском микрофона. Он в это

время сжимал в кармане телефон: «Сделка сорвётся, если вы уйдёте».

На экране – фото Лизы с куклой, отправленное Натальей. Кукла

улыбалась криво, как его оправдания.

Волна вторая: Осколки. Фарфоровая рука впилась в ладонь, когда он

поднял обломки Маши. «Ты же обещал починить!» – голос Лизы дрожал, смешиваясь со звоном осколков под сапогом. На полу лежала голова

куклы – один глаз треснул, превратив зрачок в чёрную паутину. «Пап, она теперь тоже тебя ненавидит», – девочка прикрыла лицо руками, а

он бросил осколок в мусорку, где он зазвенел, как монеты в казино.

Волна третья: Последний ужин. Запах остывшего борща вмиг перекрыл

вонь портвейна. Наталья сидела напротив, её вилка царапала

тарелку: скрип-скрип-скрип – звук, словно нож по стеклу. «Ты больше не

муж. Не отец», – она бросила салфетку в свечу. Огонь вспыхнул синим, осветив её слезу, застрявшую в морщине как жемчужина в раковине.

Артём потянулся через стол, но рука упала в салатницу – майонез

залил пальцы, липкие и холодные, как трупные пальцы.

Волна четвёртая: Похмелье. Солнце резало глаза ножницами.

Простыня прилипла к спине, словная мокрая шкура. «Вставай, слабак…»

– он сам себе прошипел, но тело не слушалось, как парализованная

медуза. На полу валялась бутылка «Агдама», её горлышко обнимал

муравей – чёрный, блестящий, как пуговица с пиджака инвестора. Из

ванной донёсся звук рвоты – горловой, животный, – и он вдруг понял: это рыдает Лиза, глотая слёзы в своей комнате. «Пап, ты умер?» – эхо

её вопроса застряло в щелях паркета.

Волна пятая: Чужой. Её глаза – два аквамарина в оправе из ресниц —

расширились, когда он вошёл в дверь с чемоданом. «Мама, кто это?» —

Лиза спряталась за Наталью, сжимая ту самую куклу с перевязанной

тряпкой рукой. «Чужой», – ответила Наталья, а он уронил ключи, которые зазвенели, как кандалы. «Я же… я купил тебе лошадку!» – он

протянул коробку, но девочка отшатнулась. Пластиковая грива лошадки

была розовой, как рубец на её рисунке.

– Ты чужой! – эхо ударило в спину, и Артём рухнул на колени в снег.

Настоящее впилось в него клыками: лёд под кожей, вой ветра вместо

голоса Лизы, запах гнили вместо духов Натальи. Он схватился за голову, и пальцы провалились в волосы, спутанные в колтуны, как провода от

старых наушников. «Нет, нет, нет…» – бормотал он, но воспоминания

лезли изо всех щелей: Лиза рвёт письмо с блёстками, Наталья

выбрасывает его зубную щётку в мусорку, часы на запястье снова и

снова замирают на 3:15.

– Пап… – вдруг донёсся голосок, и он поднял глаза. В метре от него, в

сугробе, торчала рука куклы – та самая, оторванная. Пластиковые

пальцы шевельнулись, указывая на аллею, где фонарь мерцал, как

экран умирающего телефона. «Там…» – прошелестело в голове, и он

пополз, чувствуя, как лёд режет ладони, оставляя следы из алых роз.

Ловушка ледяных зеркал

Парк скрипел, как дверь в заброшенный склеп. Сугробы выросли в стены

ледяного лабиринта, их поверхность покрыта царапинами – будто кто-то пытался вырваться когтями. Артём шёл, цепляясь за наст, и снег

осыпался за воротник, жгучую сыпь сменяя ледяными иглами под кожей.

Каждый поворот вёл к призракам: здесь, у обледеневшего фонтана, Лиза

впервые назвала его «папой», а теперь ржавый лев плевался комьями

замерзшей воды, похожими на слюни старика.

– Идёшь ко дну, Соколов, – закаркала ворона с обломанной ветки, её

клюв щёлкнул, как затвор фотоаппарата, ловившего его улыбку на

прошлогоднем корпоративе. – Твоя дочь рисует тебя чёрным

карандашом. Знаешь почему?

Он бросил в птицу комок снега, но тот рассыпался пеплом. Пепел прилип

к губам, горький, как порох от сожжённых писем. «Пап, когда ты

вернёшься?» – эхо из-за ледяной стены. Артём рванулся на голос, ударившись плечом о сугроб – внутри что-то хрустнуло, и в лицо

брызнули осколки фарфоровой куклы.

– Слепой червь, – засмеялись бродяги у костра, чьи силуэты дрожали в

дыму, как тени на плёнке старого проектора. Один протянул бутылку с

мутной жидкостью: – Хлебнёшь? Твоё любимое – «Агдам», только с

перламутровыми червячками.

Артём отшатнулся, споткнувшись о крысу – та шипела, выплёвывая

обрывок фотографии: Лиза в новогодней шапке, лицо перечёркнуто

трещиной. «Ты разорвал нас, как эту карточку», – зашептали деревья, сбрасывая на него гирлянды колючего инея.