Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 3)
– Ещё одну ставку, – просипел он, но пальцы нащупали в кармане
смятый рисунок: семья из трёх фигурок. Зелёный человечек (он) лежал в
углу листа, перечёркнутый жирным крестом.
– Вас выносят, господин Соколов, – охранники схватили под локти. Их
перчатки пахли резиной и презрением.
На улице дождь стучал по крышам, как пальцы Лизы по клавишам
пианино, которое они так и не купили. Он упал в лужу, и вода, смешанная с бензином, залила рот. Где-то в темноте скрипели качели, а
на запястье часы всё показывали 3:15 – время, когда его жизнь стала
песочными часами с треснувшим стеклом.
Отражение в зелёном аду
Ветер свистел меж голых ветвей, заплетая волосы Артёма в ледяные
косы, каждая из которых тянула голову назад, словно невидимые
кукловоды. Парк дышал сквозь зубы: скрип качелей сливался с
хрустальным звоном разбитых бутылок под сапогами бродяг. Артём
прижал к груди бутылку «Агдама» – зелёное стекло, покрытое инеем, жгло пальцы как сухой лёд, оставляя на коже узоры, похожие на карту
его падений. Он поднёс горлышко к потрескавшимся губам, но вместо
вина в горло хлынул воздух, пахнущий гнилыми яблоками из подвала их
старого дома, где Лиза когда-то пряталась во время ссор.
– Ты кто? – прошипел он, тыча дрожащим пальцем в отражение в
стекле. Лицо в бутылке колыхалось, как под водой: жёлтое, как
пергамент из дедовского атласа, с трещинами на губах, из которых
сочилась сукровица – густая, как сироп из детской микстуры.
– Тот, кого ты закопал под тоннами «успеха», – двойник усмехнулся, и
его голос скрипел, как дверь в заброшенный чердак. – Помнишь, как ты
ржал над теми, кто просил о помощи? Называл их слабаками… —
Отражение прижало ладонь к стеклу, и Артём отшатнулся, почувствовав, как холод просачивается сквозь бутылку в его грудь. – А теперь? Ты
даже крысе не нужен.
Из-под скамейки выползла серая тень, шаркая лапами по насту. Крыса с
вырванным клоком шерсти на боку уставилась на него красными глазами, будто повторяя:
– Заткнись! – Артём швырнул бутылку в сугроб, но та отскочила, звеня, как колокольчик на шее Лизы в день её первого выступления. В зелёном
стекле замелькали кадры: он в костюме от Brioni смеётся над письмом от
дочери, Наталья, разбивающая фарфоровую куклу об камин, судья в
чёрной мантии, роняющий молоток в лужу портвейна.
– Ты думал, это просто бухло? – Двойник вылез из осколков, его ноги
струились тенью, как дым от костра из детских рисунков. – Это твои
слепые глаза. Твои уши, забитые воском из пустых обещаний. —
Холодные пальцы впились в плечо Артёма, и он закричал, но ветер унёс
звук в сторону карусели, где ржавые лошади с выколотыми глазами
качались в такт его сердцу.
– Я… Я всё исправлю! – выдохнул он, вырываясь, и кожа на плече
осталась в когтях тени, обнажив мышцы, синие от холода.
– Исправишь? – Двойник рассмеялся, и из его рта посыпались мёртвые
пчёлы – сухие, как пепел. – Ты даже не спросил, какую куклу она
хотела.
мороз, и Артём схватился за голову, чувствуя, как лёд в волосах
впивается в кожу.
– Перестань!
– Ты перестань. – Тень пнула бутылку, и та покатилась к фонарю, где в
луже мутного льда плавала фотография: Лиза в новогоднем платье, её
улыбка перечёркнута трещиной. – Она ждёт у фонтана. Но ты же
знаешь – там нет воды. Только лёд. Толще твоего черепа.
Артём пополз к фотографии, цепляясь за камни, обёрнутые в ледяные
саваны. Кровь из разодранных коленей замерзала на брюках, скрепляя
ткань, как клей. Он протянул руку, но лёд треснул, и снимок ушёл под
воду, увлекая за собой отражение двойника.
– Вставай, Артёмка, – зашипело из глубины. – Или ты и тут сольёшься?
Внезапно что-то тёплое коснулось его затылка. Он обернулся и увидел
воробья – того самого, из бутылки, – теперь живого, с перьями, покрытыми инеем. Птица держала в клюве красную нитку от шапки Лизы.
– Ты… – Артём потянулся, но воробей взмыл вверх, оставляя за собой
след из алых капель, похожих на расплавленные блёстки с той самой
открытки.
– Выбор, – прошелестел ветер, и нитка упала к его ногам, ведя к
тёмному проёму между деревьями, где мерцал тусклый свет – как экран
телефона в пустой спальне.
Он поднялся, кости хрустели, как перемолотые ракушки. Каждый шаг