Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 44)
голые ступни, как пламя от зажигалки дилера. – Лиза! »
Но площадка опустела. На качелях раскачивалась кукла с лицом Лизы, привязанная проволокой. В её руке был скомканный лист – детский
рисунок: папа и дочь бегут к морю, но волны сложены из цифр 5000, а
вместо солнца – дыра, из которой сыплется белый порошок.
«Артём Владимирович? – за спиной заскрипел снег. Дилер в чёрном
пальто, с лицом врача, протягивал пакетик. – Последняя доза. Оплата
– её косички. Или… – он указал на больницу, где в окне третьего
этажа метались тени с фонарями. – …вернись и умри как отец».
Артём схватил куклу. Её тело треснуло, выпуская облако мятого доллара
– того самого, что Лиза хранила в коробке от конфет. «Лиза… – он
прижал тряпичное лицо к груди, и на месте сердца куклы проступило
пятно – как кровь на бинтах после операции. – Я… не отпущу…»
Сирены заглушили его слова. Прожекторы высветили следы босых ног, ведущие к лесу, где между сосен мерцало чёрное солнце – фонарь
заброшенного лагеря. Он побежал, не замечая, как кукла в его руке
постепенно тяжелеет, обрастает волосами, теплеет…
Он ещё не знал, что через час, споткнувшись о корень, упадёт лицом в
снег и обнаружит в руке не куклу, а розовую заколку Лизы. А на стволе
сосны будет вырезано: «Папа, я здесь» – и стрелка, указывающая в
пропасть. И что выбор между пакетиком и заколкой он сделает, вспомнив хруст – не снега под ногами, а её голоса, читающего ему
сказку перед сном.
Призраки в переулке детства
Неон аптеки мигал, как чёрное солнце в агонии, окрашивая лужи в цвет
марганцовки. Артём прижался к стене, вдыхая запах гниющих таблеток и
мокрого картона – тот же, что стоял в коробке, куда Лиза складывала
выпавшие молочные зубы. «Тебя преследуют? – голос вырвался из
темноты, и он обернулся, задев плечом рекламный
плакат:
лицом Лизы держала куклу без глаз.
Девушка в рваном пуховике шагнула в свет. Синяк на её щеке
пульсировал фиолетовым, как экран кардиомонитора в палате
Лизы. «Беги со мной, – она схватила его за руку, и под перчаткой
Артём почувствовал шрамы – бугры и впадины, как на коре дерева, с
которого упала Лиза. – Они уже у аптеки. Слышишь?»
Хруст – не стекло под ногами, а голос в трубке недельной
давности:
переулок, где граффити изображало куклу с раскинутыми руками – её
нити превращались в трещины на кирпичах.
Заброшенный дом встретил их скрипом двери, пахнущим формалином.
Марина зажгла спичку – пламя дрогнуло, осветив обои с цветами, которые Лиза рисовала на подоконнике во время приступов. «Ты похож
на моего отца, – она провела пальцем по пыли на столе, оставляя
цифру: 1 800 000. – Он тоже сбежал, когда я сломала позвоночник.
Говорил, что идёт за мороженым».
«Все сбегают, – Артём разглядывал осколок зеркала: в нём
отражалась не его щетина, а Лиза, закутанная в одеяло с драконами. —
Но я вернусь. Должен…»
«Вернуться? – Марина сорвала со стены календарь 2007 года – месяц, когда родилась Лиза. – Мой отец вернулся через десять лет. С
мешком конфет и иглой в вене. – Она разорвала лист, и бумага упала
снегом, прикрывая фото на полу: он сам, целующий Лизу в лоб, а на
обороте –
шарфом. Твоя дочь, думаешь, будет милосерднее?»
Сверху грохнуло – будто кукла упала с антресолей. Артём вздрогнул, и
фонарь выхватил из темноты коляску: в ней сидела игрушка с
оторванной головой, обмотанная бинтами. «Лиза… – он поднял куклу, и
из шеи высыпались таблетки. – Она простит. Я куплю ей новое
платье…»
«Платье? – Марина расстегнула пуховик – под ним было розовое
детское платьице, перешитое нитками из капельниц. – Папа купил его
за мои волосы. Длинные, русые… – Она провела рукой по коротким
прядям, пахнущим бензином. – Торгуешь собой – торгуешь ею.
Слышишь, как скрипят нитки?»
Ветер ворвался в разбитое окно, закрутив воронку из пыли. В ней
мелькали лица: Лиза в маске для ингаляций, врач с татуировкой чёрного
солнца, дилер, считающий куклы вместо денег. «Мне нужно к ней! —
Артём рванулся к выходу, но Марина бросила ему под ноги
зеркало. Хруст – не стекла, а её голоса: