Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 43)
пустой квартире. «Девочка с астмой? – он подошёл к часам на стене, стрелки которых замерли на 3:15 – время, когда Лиза впервые
закричала «папа, дышать!». – Она сейчас рисует море. На стенах
морга».
Артём дёрнулся, и капельница упала, разбившись о пол. Осколки стекла
сложились в силуэт куклы – безглазой, с волосами из
проводов. «Врешь! – он закричал, и эхо ударило в висок, напоминая хруст льда под колёсами машины, что увозила Лизу в
больницу. – Она жива! Я… куплю ей ингалятор…»
«Ингалятор? – врач поднял с пола пробирку с белым порошком. – Вы
променяли её на это. – Он высыпал содержимое на простыню, и
кристаллы сложились в цифры: 1 800 000. – Выбирайте: клиника или
гроб. Хотя… – он указал на окно, где дождь рисовал на стёклах чёрное
солнце, – ваша дочь уже выбрала. Она просит передать: «Папа, часы остановились».
Артём закрыл глаза, но под веками вспыхнуло воспоминание: Лиза в
больничной палате, приклеивает стрелки игрушечных часов
пластилином. «Смотри, пап, – её пальцы в синих прожилках от
капельниц, – теперь время всегда 3:15. Мы застряли в моменте, когда ты ещё герой».
«Клиника… – прошептал Артём, чувствуя, как порошок в его венах
кристаллизуется в сосульки. – Я… исправлюсь».
«Поздно, – врач сорвал со стены часы, и из них высыпались
таблетки. – Ваше время кончилось. Но если верите в чудеса… – он
швырнул в него куклу с оторванной головой – в шее торчал шприц с
надписью «5000 рублей». – Спросите у неё. Она помнит, как вы
продали её платье за дозу».
Артём рванул ремни, и кожа лопнула, как гнилая нить. «Лиза! – он упал
на пол, цепляясь за осколки, и кровь нарисовала на линолеуме море —
такое же синее, как фломастер в её руке. – Я… перепишу время!»
Но часы молчали. Тени от решёток на окне поползли по телу, пригвождая к полу. Врач вышел, оставив дверь приоткрытой – в
коридоре горел экран: «Пациентка 34, астма, осложнения. Требуется
срочная оплата».
Он ещё не знал, что через час медсестра найдёт на полу куклу. В её
животе будет записка: «Папа, я перевела стрелки. Беги!» А на часах в
ординаторской – тех самых, что висели над головой Лизы при рождении,
– стрелки дрогнут и двинутся назад, к 3:14.
Бег сквозь зеркало боли
Игла вышла из вены с хрустом – будто вырывали гвоздь из доски, на
которой Лиза когда-то рисовала мелом радугу. Артём сполз с койки, и
линолеум прилип к ступням, как жевательная резинка с той детской
площадки, где она впервые закричала:
качели. «Стой! – заорал монитор за спиной, мигая чёрным солнцем на
экране, – пациент 34, ваше сердце…» Но он уже бежал, срывая с
дверей таблички – они звенели, как колокольчики на шее той самой
куклы, что Лиза носила в садик.
Коридор растянулся в тоннель: на стенах пятна крови складывались в
цифры – 1 800 000, а из динамиков лился голос Лизы:
стекло впилось в пятки, но боль была сладкой, как первый глоток
кокаина. «Лиза! – он врезался в окно, и дыхание оставило на стекле
узор – чёрное солнце с трещинами-лучами. За ним, на замёрзшей
площадке, девочка в розовом платье качалась на качелях, каждым
взмахом ног разрывая снежную пелену.
просочился сквозь стёкла, как тогда, через дверь реанимации.
«Стой! – медсестра с лицом куклы-марионетки схватила его за халат.
– Она мёртва! Ты сам видел урну! – Её пальцы впились в плечо,
оставляя синяки в форме пятитысячных купюр. Артём рванулся, ткань
халата порвалась с хрустом – как кости Лизы при падении с
дерева. «Врешь! – он побежал к выходу, и с потолка посыпалась
штукатурка, превращаясь в снег. – Она ждёт! Я куплю ей новое
платье…»
Девочка за окном повернулась. Розовое платье оказалось больничным
халатом, а в руке она сжимала куклу – точь-в-точь как та, что лежала в
гробу матери. «Пап, – губы девочки шевельнулись, и изо рта выпал
ингалятор, – ты опоздал. Море уже купили другие».
«Нет! – Артём ударил кулаком в стекло. Кровь из сбитых суставов
растеклась по чёрному солнцу, превратив его в закат над больничным
двором. «Я вытащу тебя! – он выпрыгнул в сугроб, и холод обжёг