Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 42)
Артём закричал, но голос потонул в грохоте поезда. В тоннеле
мелькнуло чёрное солнце – свет фар пробил тьму, осветив граффити: Лиза в больничной палате рвёт нити, привязанные к луне из
фольги. «Следующая станция… – динамики захрипели, —
…утраченное детство».
Он ещё не знал, что в кармане куклы найдут фото: он сам, держащий
Лизу на плечах, а на обороте – детскими буквами: «Папа, я всё ещё
держусь за ниточку». И что через час, в участке, следователь с
татуировкой чёрного солнца на шее предложит сделку: «Отдашь дочь
– спишем долг. Или она станет новой куклой в нашем театре». А в
углу камеры будет лежать ингалятор, обмотанный нитями, как паутина.
Исповедь под ржавой луной
Стены камеры дышали плесенью и мочой, а трещины на бетоне
складывались в чёрное солнце – его лучи-паутины тянулись к Артёму, как руки коллекторов. Сокамерник, сидящий в углу, скрипел зубами в
такт каплям, падающим с потолка:
ломал кукле пальцы за стеной. «Знаешь, как пахнет забвение? – он
повернулся, и Артём увидел лицо Игоря – но левая половина была
содрана, как обои в их старой квартире. – Пахнет детским кремом.
Твоя Лиза уже мажет им губы, чтобы не плакать, когда будет
хоронить пустую урну».
Артём вдавил ногти в швы на лавке – те самые, что оставила Лиза, царапая стол в ожидании уколов. «Врешь… – он ударил кулаком в
стену, и штукатурка осыпалась, обнажив ржавую арматуру – жилы
бетонного монстра. – Она меня ждёт!»
Сокамерник засмеялся, и звук разлился по камере, как кипяток из
опрокинутого чайника. «Ждёт? – он швырнул на пол куклу с оторванной
головой – тело было обмотано бинтами, как Лиза после
бронхоспазма. – Она уже не узнаёт твой голос. Слушает
колыбельные от того, кто купил её долги…»
Артём вскочил, но петля из тени – чёрное солнце на стене – сдавила
горло. «Почему ты здесь?! – он рванулся к решётке, и цепь наручников
впилась в запястья, оставляя рубцы, как верёвки на кукольных
суставах. – Ты мёртв! Я сам видел твой труп в морге!»
«Трупы не умирают, – Игорь (не Игорь?) подошёл вплотную, и Артём
увидел в его зрачках отражение – Лиза в подвенечном платье, танцующая с драконом из фольги. – Они гниют в чужих
воспоминаниях. Как ты сейчас».
Удар головой о стену. Хруст – не кости, а лёд в стакане, который Лиза
уронила, когда у неё впервые задрожали руки. «Заткнись! – второй
удар, и по стене поползли красные змейки, повторяя узор из больничной
пижамы Лизы. – Я вытащу её! Я…»
«Ты умрёшь в говне, как крыса, – сокамерник поймал каплю крови с
его виска и размазал по фото – Лиза в песочнице строит замок из
долговых расписок. – А она будет целовать того, кто стёр тебя из её
сказок. Слышишь? – он приложил ладонь к стене, и сквозь бетон
донёсся смех – детский, но с хрипотцой, будто в горле застрял осколок
куклы. – Это её новый папа дарит ей море…»
Третий удар. Темнота заискрилась чёрным солнцем – неоновым
пятном из окна напротив. Артём скользил в бездну, чувствуя, как пол
превращается в воронку из пепла. «Лиза… – он схватил воздух, но в
пальцах осталась лишь нитка от кукольного платья. – Я… не…»
Перед тем как сознание погасло, он увидел на стене надпись:
надписью «Конец».
Он ещё не знал, что через час надзиратель найдёт в его кулаке клочок
бумаги с подписью Лизы:
ножницы для разрезания нитей судьбы.
3:15 – время сломанных кукол
Свет неоновой лампы пульсировал, отбрасывая на потолок чёрное
солнце – пятно плесени, обрамлённое трещинами, как паутина вокруг
мухи. Артём лежал, прикованный к капельнице, чьи трубки сплетались в
нити-марионетки, а игла в вене жгла, будто через неё высасывали
воспоминания. «Трещина в теменной кости, – врач тыкал ручкой в
рентгеновский снимок, где череп напоминал разбитую куклу. – И
трещина в вашей лжи. Говорите, как часто нюхали?»
«Я… не… – Артём попытался встать, но ремни впились в запястья, оставляя полосы, как следы от верёвок на руках Лизы, когда она играла
в «доктора». – Где… Лиза?»
Врач рассмеялся, и звук застучал по стенам, как костяшки домино в