Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 41)
«Давай быстрее», – Артём протянул купюру, и дилер, хихикая, насыпал
на неё порошок. Белые кристаллы блестели, как снег в прологе, когда
Лиза, смеясь, ловила ртом хлопья. «Нюхай, папаша, – он прижал
свёрток к стене, где граффити дракона пожирало чёрное солнце. – Это
слаще, чем её голос».
Артём скрутил купюру. Бумага хрустнула, как кости куклы под ботинком
коллектора. «Пап, – вспомнилось, как Лиза дула на горячий компот, – а
снег тоже болит?» Он втянул порошок – холод ударил в переносицу, вышибая слёзы. Зрачки расширились, и на стене проступили тени: Лиза
в больничной палате рвёт фото отца, а из разорванной бумаги сыплется
кокаин. «Нравится? – дилер сунул ему в рот леденец на верёвочке —
тот самый, что Лиза сосала перед операцией. – Теперь ты наш
снеговик. Таешь за нас».
«Где… фото? – Артём схватил дилера за галстук, сшитый из детских
носочков. – Ты обещал…»
«Ой, папочка, – дилер вырвался, оставив в руке Артёма пуговицу с
рисунком – кукла в платье из фольги. – Твоя девочка уже в игре. —
Он пнул мусорный бак, и оттуда выпал ингалятор, обмотанный
проволокой. – Следующая доза – её школьная форма. Или почка».
Артём упал на колени, вытирая кровь из носа. На асфальте, в луже с
бензиновым радугами, плавало чёрное солнце. «Лиза… – он сжал
пуговицу, и острый край впился в ладонь. – Я… куплю тебе море».
Дилер засмеялся, разбрасывая пакетики как конфетти. «Море? – он
указал на трубу завода, из которой валил чёрный дым. – Твоё море
здесь. А её – в урне».
Артём поднялся, спотыкаясь о битое стекло. Хруст под ногами сливался
с хрипом в груди – как тогда, когда Лиза впервые не смогла вдохнуть. В
кармане жгло: пакетик с остатками порошка прожёг дыру, и на кожу
проступила татуировка – 1 800 000, как шрам.
Он ещё не знал, что через час дилер пришлёт Лизе посылку. Внутри
будет кукла с волосами из колючей проволоки и запиской: «Папа
превратился в снег». А чёрное солнце, отразившись в окне
больницы, упадёт на её ладонь, оставив ожог в форме
пятитысячной купюры.
Театр оборванных нитей
Воздух в вагоне метро гудел, как трансформатор, пропитанный запахом
ржавых рельс и апельсиновой кожуры – той самой, что Лиза всегда
клала в чай против температуры. Артём прислонился к стеклу, и холод
проступил сквозь рубашку, словно иглы от капельницы. Пассажиры
сидели неподвижно, их лица освещали вспышки чёрного солнца в
светодиодах: куклы с нитями вместо жил, привязанными к
потолку. «Смотри, пап, – шепнула старушка напротив, дергая за
верёвку, идущую к её челюсти, – они все танцуют под твою
музыку». Её платок был сшит из той же ткани, что платье куклы Лизы —
в горошек, выцветший от слёз.
Артём вскочил, цепляясь за нити. Они жгли пальцы, как леска, которой
Лиза когда-то разрезала торт на день рождения. «Вы свободны! – он
рванул старушкины нити, и её голова упала на колени, обнажив
шестерёнки вместо мозга. – Бегите, пока не…»
«Пока не что? – голова закатила стеклянные глаза, и в зрачках
отразилась кукла на полу – в разорванном платье, с лицом Лизы. – Ты
уже давно дергаешь нас за нитки. Долги, наркотики, ложь…»
Полицейские ворвались с криками, но их формы были сшиты из чёрных
мешков, а на плечах сияли нашивки – чёрные солнца с лучами-ножами. «Прекратите спектакль! – один из них ударил Артёма
дубинкой по колену. Хруст – как в тот день, когда Лиза упала с
велосипеда, а он не поймал. – Вы порвали сценарий».
Артём упал на пол, лицом к кукле. Её рука сжимала обрывок
газеты: «Долг 1 800 000», а на спине красовалась татуировка – дракон
из фольги. «Пап, – кукла зашевелила губами, и изо рта выпал ингалятор,
– почему ты не разорвал нитки?»
«Молчи! – он схватил её, и тело куклы треснуло, выпуская облако
белого порошка. – Я спасу тебя…»
Полицейские скрутили его наручниками. Металл впился в запястья, оставляя следы, как верёвки на руках Лизы, когда она играла в
«доктора». «Спасти? – один из них пнул куклу, и её голова отлетела к
экрану с рекламой: «Море для вашего ребёнка всего за 5000 в час!» —
Ты продал её море за пыль».