Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 40)

рисунка в подвале казино. – Они… мою дочь…»

«Закрой рот! – Артём пнул его в живот, и тело дёрнулось, как кукла на

нитках. – Всех нас уже нет!» Хруст рёбер слился со скрипом двери: в

проёме стояла девочка лет пяти, в шапке с помпоном, как у

Лизы. «Папа?» – она уронила плюшевого зайца, и коллектор, засмеявшись, наступил на него. Набивка вылезла наружу – вместо

синтепона там были обрывки долговых расписок.

«Финал! – коллектор вложил Артёму в руку монтировку. – Или ты

хочешь, чтобы её море стало красным?» Артём замахнулся. Воздух

завизжал, как Лиза в день, когда Наталья ушла. Удар пришёлся в пол —

бетон треснул, выпустив рой тараканов. «Слабо! – коллектор

выстрелил в потолок, и штукатурка осыпалась, как снег. – Ты даже

убить не можешь!»

Артём упал на колени, вытирая лицо окровавленным рукавом. На ткани

проступил узор – томатный сок с детской бутылочки Лизы, пятно, которое Наталья так и не отстирала. «Боль… – он вдавил монтировку в

собственную ладонь, и хруст костей смешался со звоном колокольчиков

из прошлого. – Это всё, что у меня осталось».

Он ещё не знал, что через час коллекторы выжгут на спине мужчины

цифру «1 800 000», а девочка подберёт плюшевого зайца, внутри

которого найдёт фото Лизы с подписью: «Следующая». И что чёрное

солнце в небе, пробиваясь сквозь тучи, осветит следы на снегу —

крошечные, как от кукольных ботинок, ведущие к больнице, где Лиза, задыхаясь, нарисует на окне дракона фольгой от таблеток.

Эпитафия из формалина

Холодильники гудели, как пчёлы, опыляющие чёрное солнце на потолке

– аварийная лампа мерцала, отбрасывая тени-щупальца. Артём

прислонился к металлу, втягивая воздух, пропитанный смертью и

хлоркой. Труп на соседнем столе улыбался: татуировка «Любовь

навсегда» на шее треснула, обнажив синеву под кожей, словно чернила

из ручки Лизы. «Куришь? – он сунул руку в карман покойника, и пальцы

увязли в слизи, как тогда в песке, когда Лиза закопала свою куклу, чтобы «она не болела». – Мёртвые не жадничают».

Сигарета выскользнула, обёртка размокла, но Артём зажал её в зубах.

Зажигалка сработала с третьей попытки, вспыхнув чёрным солнцем —

пламя лизало фото в его руке. Девочка в платье с рюшами, как у Лизы на

выпускном в садике. «Папа, вернись» – надпись на обороте стёрлась, будто её царапали ногтем. «Она тебя ждёт? – Артём пнул стол, и тело

дёрнулось, лёд в животе хрустнул, как снег под сапогами в ту ночь, когда

Лиза впервые закричала «не уходи!». – Иди к ней. Ты счастливчик».

Из-под покойника выпала кукольная рука – розовый лак на ногтях, как

на фото. «Лиза… – Артём сжал её, и пластик треснул, вонзившись в

ладонь. – Прости». Вентиляция завыла, разнося голоса: «Пап, дракон

меня заберёт?» – «Только через мой труп».

Он потянул сигарету, но дым пах формалином и детской присыпкой. На

стене тени сплелись в фигуру – девочка с ингалятором танцевала с

драконом из фольги. «Теперь ты мой отец? – шепнул труп, его веко

отклеилось, открывая глаз-монетку. – Дай мне имя. Или долг».

Артём швырнул окурок в лицо покойнику. Тот зашипел, кожа пузыряясь, как суп, который Лиза пролила на себя в больнице. «Молчи. Ты уже

свободен». В кармане хрустнуло – ещё одна сигарета, обёрнутая в

долговую расписку. «1 800 000» – цифры сливались с пятнами крови.

«Она ждёт не тебя, – из динамиков морга полилась колыбельная, и

свет погас. В темноте засветились глаза Лизы с фото, превращаясь

в чёрное солнце. – Она ждёт море».

Артём выбежал, прижимая к груди кукольную руку. В коридоре скрипнула

тележка – санитарка толкала тело, накрытое простынёй с рисунком

волн. «Пациентка 34, астма… – бормотала она, а Артём, спотыкаясь, бежал к выходу, где рассвет выгрызал из тьмы силуэт больницы.

Он ещё не знал, что через час санитарка найдёт в кулаке покойника

фото Лизы. А на обороте, под детской надписью, проступит свежий

текст: «Папа, я всё видела». И чёрное солнце взойдёт над моргом, отразившись в луже, где плавает сигарета с золотым фильтром – точно

такая же, какую он бросил в море в день, когда обещал Лизе чудо.

Белый леденец на крови

Дождь превратил купюру в пергамент – рисунки Лизы расплылись: синий дракончик теперь напоминал чёрное солнце, а розовый домик

стал пятном, как синяк на её щеке после падения с качелей. Артём

прижал деньги к лицу, вдыхая запах фломастеров, смешанный с пылью

подворотни. «Дорогое удовольствие, – дилер, в плаще из

целлофановых пакетов, щёлкнул зажигалкой, и пламя осветило куклу у

него на шее – её тело было обмотано проводами, а вместо глаз торчали

таблетки. – За эти пять тысяч я б купил дочке мороженое. Или

гроб».