Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 39)

Воздух в подвале был густым, как сироп от кашля Лизы – смесь пота, перегара и металла. Артём прижал ладонь к стене, и штукатурка

осыпалась, открывая детский рисунок: дракон с крыльями из фольги, глаза – два синих кружка, вырванных из фото Лизы в школьном

дневнике. «Ставь часы, или уходи, – хозяин казино, в маске чёрного

солнца с прорезями для глаз, щёлкнул ножницами по цепи Rolex. —

Твоя дочь уже не узнает тебя. Да и тебя – тоже».

Автоматы вокруг гудели, как аппараты в больнице. На одном, заляпанном кровью, висела кукла – её тело проткнули монетами, а изо

рта свисал билет «ПРОИГРЫШ». «Три раунда, – Артём стёр с часов

след от браслета Лизы, оставив на стекле трещину. – И я забираю ваш

подвал».

«Раунд первый!» – заорал хозяин, и экраны автоматов

вспыхнули чёрным солнцем. Артём потянул рычаг. Шестерёнки

заскрежетали, выплёвывая символы: астма, долг, предательство.

Кукла за стеной захихикала: «Пап, а драконы существуют?» —

«Только в твоих сказках», – тогда ответил он, а сейчас на барабанах

выпало зеро.

«Проигрыш! – хозяин сорвал часы, и браслет хрустнул, как хрупкие

кости куклы. – Твоё время кончилось».

Артём схватил со стола стакан. Лёд внутри звенел, как колокольчики на

шее дракона с рисунка. «Раунд два!» – он ударил кулаком по кнопке.

Барабаны завертелись, показывая обрывки фото Лизы: косички, ингалятор, синяк под глазом. «Стоп!» – закричал хозяин, но экран

взорвался, осыпав их осколками. На полу, среди стекла, лежала фишка

– 1 800 000, но при свете она оказалась фантиком от конфеты.

«Последний шанс, – хозяин пнул автомат, и из щели выпал ключ —

ржавый, как воспоминания о море. – Ставка – твоя почка. Или её».

Артём бросил в барабан последнюю монету. Тот завыл, как Лиза в день, когда Наталья ушла. Символы слились в морду дракона – глаза Лизы

расширились, фольга на рисунке затрепетала. «Победа!» – замигал

экран, но вместо цифр поползли черви – живые, липкие. Хозяин

засмеялся, сдирая маску: под ней было лицо Игоря с

татуировкой чёрного солнца на лбу. «Драконы существуют, – он

швырнул Артёму ключ от сейфа, пробивший дыру в рисунке. – Они

живут в подвалах. И в твоей совести».

Артём поднял ключ. На нём была гравировка – «Для Лизы», но

ржавчина съела буквы. За спиной кукла захлопала монетами-глазами: «Пап, а где моё море?» – «Тихо, – прошептал он, разглядывая дыру в стене. За ней лежал ингалятор, обмотанный

проводами, и записка: «Долг погашен. Твоя очередь».

Он ещё не знал, что через час, вскрыв сейф, найдёт там куклу в

школьной форме. А вместо сердца у неё будет таймер с

цифрами: 00:00:00. И чёрное солнце на потолке начнёт капать смолой, рисуя на полу контуры испанской клиники – той, куда Лиза так и не

попадёт.

Снег из битого стекла

Подвал пах железом и мочёной кожей – как боксёрские перчатки отца

Лизы, те, что он заложил в первый день её болезни. Коллектор в

маске чёрного солнца бросил на пол гаечный ключ: звук ударил по

барабанным перепонкам, как тогда, когда Лиза разбила градусник. «Он

должен ровно столько, сколько ты, – ткнул он ногой в сторону

связанного мужчины, лицо которого напоминало размокшую газету. —

Сделаешь из него фарш – спишем полдолга. Откажешься… – он

достал из кармана кукольную руку с розовым лаком на ногтях, —

отправим Лизе посылку. С утешительной открыткой».

Артём сжал кулаки – суставы хрустнули, будто под ними лопались

льдинки из пролога: тот самый хруст, когда Лиза, смеясь, падала в

сугроб, а он подхватывал её, ещё не зная, что через год снег станет

напоминать пепел. «Почему я?» – спросил он, но вместо ответа

коллектор включил проектор. На стене заплясали кадры: Лиза в

школьном дворе, её шапка съехала набок, а за спиной – тень с ножом

вместо руки. «Потому что ты уже мясо, – коллектор сунул ему в рот

леденец, липкий, как кровь. – А мясо не спрашивает».

Первый удар пришёлся в солнечное сплетение. Тело незнакомца

согнулось, и Артём услышал хруст – не рёбер, а ветки под ногами в том

самом лесу, где они с Лизой искали «сокровища». «Пап, смотри, кукла!» – она вытащила из сугроба игрушку с оторванной головой.

Теперь эта кукла лежала в углу подвала, её платье пропиталось мазутом, а в пустом глазнице торчал шприц. «Сильнее! – заорал коллектор, и

свет лампы замигал, отбрасывая на стену чёрное солнце из теней. —

Или ты хочешь, чтобы её ингалятор взорвался как попкорн?»

Второй удар – в челюсть. Зуб вонзился Артёму в ладонь, острый, как

осколок ёлочной игрушки. «Прости… – прохрипел мужчина, и из его рта

выпал молочный зуб, обёрнутый в фольгу – точь-в-точь как дракон с