Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 37)

Он вышел, не оборачиваясь, но в лифте зеркало шепнуло: «Ты забыл

куклу. И дочь».

Он ещё не знал, что через час, в ломбарде, жетон от автомойки примут

за золото. А чёрное солнце в небе нарисует след от его самолёта – того, что унесёт Лизу в испанскую клинику, где моря нет, но есть бассейн с

хлоркой.

Провода вместо вен

Телефон завибрировал, как пчела, застрявшая в черепе. Артём поднёс

его к уху, и экран осветил синяк-отпечаток на шее – теперь он походил

на гниющее чёрное солнце. «Срок выплаты истёк, – голос в трубке

скрипел, будто перемалывал стекло. – Твоя дочь учится в школе №17.

Уроки заканчиваются в…» Он не дослушал. Ванная, где на кране

болтался браслет Лизы, вдруг стала камерой пыток: кафель

зашевелился, выплёвывая из швов песок – тот самый, что сыпался из

фишки «зеро» в день первой победы.

«Пришлите мне её почку, – засмеялся голос. – Или мы вырежем её

сами. Считай до трёх…»

Артём нажал на диктофон. Вместо угроз зазвучал детский смех: «Пап, смотри, я как русалка!» – Лиза в ванне пускала пузыри, а кукла-медвежонок плавала рядом, набивка вылезала из шва на

боку. «Раз…» – отсчитал коллектор.

«Два…» – в трубке хрустнуло, будто ломали кукольную руку.

«Три…» – Артём швырнул телефон в воду.

Он ждал тишины, но вместо неё ванна зашипела. Экран

вспыхнул чёрным солнцем, и ток побежал по воде, превращая её в

кипящую ртуть. Пузыри лопались, выстреливая голосами: «Папа, я не

хочу умирать!» – «Артём, ты кончил!» – «Долг – 2 000 000. Срок —

вчера». Провода под потолком завыли, как псы, и свет замигал, отбрасывая на стены тени – коллекторы с ножами вместо пальцев.

«Сгорите, – прошептал Артём, но слово прилипло к нёбу, как жвачка из-под парты Лизы. Телефон, извиваясь, поплыл к сливу, увлекая за собой

куклу. Её глаз выпал, превратившись в фишку «зеро», а из горла

полезли провода, обвивая запястье Артёма. «Ты думал, сольёшь нас, как грязь? – заговорила вода, пуская пузыри-черепа. – Мы уже в её

школе. В раздевалке. В ингаляторе…»

Он сунул руку в кипяток, чтобы выдернуть вилку, но ток ударил в след от

браслета – боль вывернула суставы. На зеркале проступили цифры: 2

000 000, написанные зубной пастой Лизы. «Почему ты не купил мне

море?» – спросило отражение, и Артём, ломая ногти о розетку, вырвал

её из стены.

Взрыв ослепил. Когда дым рассеялся, в ванной лежал мокрый

медвежонок, пахнущий гарью, а на полу – осколки телефона. Артём

поднял один: на экране, под трещиной, горело СМС: «Спасибо. Твоя

дочь теперь наша. P.S. Её браслет – следующий лот на аукционе».

«Сгорите…» – он раздавил осколок ботинком, но хруст повторился —

за дверью скрипнула кукла. Её голова, с вырванными проводами, катилась по коридору, напевая: «Пап, я не боюсь темноты. Ты ведь

придёшь?»

Он ещё не знал, что через час, в подвале ломбарда, коллекторы вскроют

ингалятор Лизы, чтобы найти спрятанные фишки. А чёрное солнце в

небе отразится в луже, где плавает медвежонок с нарисованными

кровью цифрами: «0% шансов».

Гроза из осколков

Бар «Гроза» утопал в сизом дыму, где неоновое чёрное солнце вывески

отражалось в лужах пива, как пятна гнили на яблоке. Артём прижал

стакан ко лбу – лёд растаял, и вода стекала по виску, смешиваясь с

потом, который пах дезинфекцией из больницы Лизы. Моряк в углу, с

татуировкой якоря на шее, орал: «Ещё ром! А то корабль утонет!» Его

голос, хриплый от смолы, напомнил скрип двери в палату, где Лиза в

последний раз прошептала: «Пап, не уходи».

«Ты пахнешь, как моё прошлое, – Артём встал, задев столик.

Бутылка Jack Daniel’s упала, но не разбилась – покатилась к ногам

моряка, будто приглашая на танец. – Заткнись. Или я тебя заткну».

Моряк повернулся, и его глаза – мутные, как стекло ингалятора —

сузились. «Ты… пахнешь нищетой, – он швырнул в Артёма

арахисовую скорлупу. – И страхом. Как крыса в трюме».

Первым полетел кулак. Артём уклонился, но запах рома ударил в нос —

сладкий, как сироп от кашля Лизы. «Крыса? – он схватил бутылку со

стола. – Крысы кусаются!» Стекло врезалось моряку в висок с хрустом, напоминающим тот день, когда Лиза уронила ёлочный шар. «Мама, прости!» – тогда крикнула она, а Артём собрал осколки, порезав

ладонь. Теперь кровь текла по его рукаву, алая, как томатный сок из её

детской бутылочки.

«Боль… – Артём пнул моряка, и ботинок провалился в мягкое тело, будто в песок на пляже, где они с Лизой строили замок. – Это хоть что-то. Пусть даже грязное».