Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 29)
следующей станции. Там вас ждёт полиция. Или… – он кивнул на
аварийный молоток. – Прыжок. Как ваш чёрный лебедь».
Поезд вырвался из тоннеля. В окне мелькнул пляж – девочка в синем
копает яму, рядом бутылка «Black Lie» с воткнутой лопаткой. «Лиза! —
Артём прижался лбом к стеклу, оставляя отпечаток. – Стой! Я…»
– Выбор, Григорьев. Тюрьма или свобода? – контролёр поднял
молоток, протягивая рукояткой. «Ваш отец ведь тоже бежал? Только
он прыгнул…»
Артём выхватил молоток. Стекла вагона дрогнули, отражая сотни чёрных
лебедей за окном. «Он умер под колёсами, – прошипел он, целясь в
аварийную ручку. – А я…» – удар! – «…рождаюсь!»
Холодный ветр ворвался в вагон, унося визитки, песок, обрывки голоса
Лизы: «Пап, мы строим замок!» Артём шагнул на подножку, сжимая
кружку. Внизу мчались рельсы – блестящие, как лезвия. «Лети… —
шепнул он, разжимая пальцы. Кружка упала, разбившись о шпалы, и из
осколков вырвался чёрный лебедь.
Контролёр кричал что-то, но его слова слились с гудком поезда. Артём
прыгнул. Падая, увидел на перроне девочку – она подняла фишку с
номером «0» и помахала. «Папа, я поймала время!»
Приземлился в песок. Он был тёплым, как живот Лизы в день
рождения. «Сочи… – засмеялся он, выплёвывая кровь и зёрна. – Я
привёз тебе песок, доченька…»
А поезд уходил в туман, увозя в окне последний осколок его имени.
Исповедь прибоя
Шторм лизал берег чёрным языком, выплёвывая на песок осколки
ракушек и пену, похожую на слюну бешеной собаки. Артём шёл по
кромке воды, и каждый след его босых ног тут же заполнялся ледяной
жижей – будто море стирало сам факт его существования. «Я не
виноват! – он заорал в грохот волн, но ветер разорвал слова, швырнув
их обратно в глотку. – Слышишь?! Не виноват!»
На запястье болтались часы Rolex, циферблат светился ядовито-зелёным – ровно в полночь они должны были остановиться, как обещал
ростовщик. «Возьми свои проклятые деньги! – он рванул браслет, но
кожаный ремешок, пропитанный потом, не поддался. – Возьми
всё!» Волна, взметнувшись, хлестнула по ногам, и часы скользнули вниз, зацепившись стрелкой за водоросли. «Нет! – он нырнул за ними, но
пальцы схватили не металл, а детский браслетик. Фиолетовые бусины
складывались в имя: Лиза.
Песок забился под ногти, смешиваясь с тиной. Артём выполз на берег, сжимая в кулаке браслет, и вдруг заметил, что бусины – те самые, что
он подарил ей на пятилетие. «Пап, смотри! – эхо донеслось из
прошлого. – Я поймала время!» Тогда Лиза запустила бусины в
песочные часы, заставив их течь в обратную сторону. Теперь они висели
на его запястье, как кандалы.
– Ты променял её на этот хлам? – за спиной хрипло рассмеялись. Он
обернулся, но это был лишь чёрный лебедь, выброшенный штормом на
берег. Птица билась в луже, перья слипались от нефти, словно она
утонула в его грехах. «Убирайся! – Артём швырнул в неё камень, но
лебедь взмахнул крылом, и камень упал к его ногам, обернувшись
кружкой «Лучший папа». Ручка, отломанная ещё в кабинете, торчала, как кость.
Он поднял кружку, и из трещин хлынула морская вода – солёная, как
слёзы Лизы в день, когда он забыл забрать её из школы. «Пап, я
думала… ты не придёшь…» – голос дочери вырвался из горлышка, смешавшись с воем ветра. «Прости… – он прижал кружку к груди, и
ракушка внутри зазвенела, как колокольчик. – Я… исправлю…»
Внезапно волна накрыла его с головой. Артём захлебнулся, глотая песок, соль и обрывки водорослей. Когда откашлялся, в ладони осталась лишь
бусина «и» от имени Лиза. Чёрный лебедь плыл вдали, волоча за собой
Rolex – стрелки светились, как глаза хищника. «Верни! – закричал он, но птица нырнула, оставив на поверхности круги. В центре одного
плавала фотография: Лиза в больнице, прижимающая к груди ингалятор
вместо плюшевого мишки.
Он побежал вдоль берега, цепляясь за воздух, будто за перила
уходящего поезда. В кармане бились осколки телефона, прорезая ткань,
– уведомления «Просрочено» сочились кровью. «Лиза! – рёв волн
поглотил имя. – Я… куплю тебе новый браслет! Лучший!»
Но море выбросило на песок лишь песочные часы, наполненные илом.
Артём упал на колени, пытаясь перевернуть их, но песок не тек —
слежался в комок, как его жизнь. «Доченька… – он вдавил бусину в
грудь, оставляя синяк в форме сердца. – Я…»
Шторм стих так же внезапно, как начался. В тишине зазвучал смех —