Алексей Павликов – «Осколки завтра. Как я собрал себя по кусочкам» (страница 20)
полосатое брюшко шевельнулось от сквозняка, будто пытаясь жужжать.
Лабиринт из целлофана
Кабинет напоминал операционную: гул лазерного принтера заменял
анестезию, а вместо скальпеля на столе лежал рулон ламинирующей
плёнки, блестящий, как лента для упаковки трупов. Специалист, представившийся «Михаил», щупал бумаги пальцами в латексных
перчатках – они скрипели, словно кожа змеи. Артём прикрыл
кружку «Лучший папа» папкой с надписью «СРОЧНО.
УТИЛИЗИРОВАТЬ», но трещина на ручке всё равно зияла, как шрам.
– Печатаем на японской бумаге, 120 г/м², – Михаил провёл ногтем по
листу, оставив белую царапину на словах «Акт сверки». – Следы УФ-чернил замажем акрилом. Но если светить лазерной указкой…
– Если кто-то посветит – выключим свет, – Артём потянулся к
термопрессу, но дотронулся до раскалённой пластины. Боль пронзила
ладонь, как тогда, когда Лиза впервые укусила его за палец, проверяя «папину силу».
Принтер выплюнул очередной лист. Бумага пахла жжёным миндалём —
ядовито-сладким, как обещание «это в последний раз». Михаил
аккуратно уложил его под плёнку, и Артёму вдруг представилось, как он
заворачивает в глянец Лизу: «Для сохранности», – шептала бы
Наталья.
– Все так делают, – пробормотал он, наблюдая, как термопресс
выдавливает пузырьки воздуха из-под плёнки. – Особенно те, у кого
есть…
– Дети? – Михаил хмыкнул, доставая из портфеля штамп с гербом. —
У меня трое. Старший спрашивает: „Пап, ты почему документы
хоронишь?“
Артём вздрогнул. В углу, на полке с папками «Ликвидация», стояла
рамка с фото Лизы на пляже – её ведёрко было наполнено песком и
ракушками, которые она собирала, пока он говорил по телефону. Теперь
песчинки застряли в механизме принтера, скрипя, как крошечные
жернова.
– Ваша дочь… – Михаил ткнул штампом в чернильную подушку, оставив кляксу в форме чёрного лебедя. – Если спросит – скажете, что спасали компанию. Дети верят в сказки.
– Она верит, что пчёлы приносят мёд, а не жалят, – Артём схватил
ламинированный лист – края резали пальцы, как
лезвие. «Несоответствия» теперь выглядели как музейный экспонат
под стеклом.
За окном, в чёрном небе, метнулась тень – стая птиц или отсвет от
неоновой вывески «Лебедь & Партнёры». Артём потянулся за виски, но
вместо бутылки наткнулся на забытую Лизой игрушку – пластмассовую
пчелу с оторванным крылом.
– Готово, – Михаил закрыл портфель, застегнув молнию с таким
звуком, будто замуровал гроб. «Совет: сожгите черновики. Или
подарите дочке – пусть рисует на обратной стороне».
– Она рисует только пчёл, – Артём сунул ему конверт с купюрами.
Банкноты пахли кофе и потом – как его ладони после первой встречи с
Натальей.
Когда дверь закрылась, он приложил ламинированную ложь к
треснувшей кружке. Отражение дрожало, словно пыталось вырваться из
целлофанового плена. «Лиза будет в безопасности. Наталья…
простит», – повторил он как мантру, сдирая ногтем крошечный пузырёк
на плёнке. Но пузырёк рос, превращая подпись в бесформенное пятно,
пока не лопнул с тихим хлопком – как лопнувшее мыльное облако в
парке, где Лиза кричала: «Папа, смотри, летит!»
А в принтере, меж тем, застряла песчинка – последняя из тех, что Лиза
просыпала, спеша к нему с пляжа. Она царапала барабан, оставляя
шрамы на каждом новом листе.
Театр мёртвых ложек
Борщ расплывался в тарелке, как рана, а свёкла окрашивала сметану в
розовый гной. Артём уткнулся носом в пар, пытаясь разглядеть в нём
лицо – своё или чужое? – но глаза слипались, будто веки склеила
смола из тех самых сосен, где Лиза собирала шишки для «папиного
офисного украшения». Наталья стукнула ложкой о край кастрюли, и звук
пробил тишину, как гвоздь:
– Ты даже не спросил, почему я сварила борщ.
– Потому что сегодня… – он заморгал, пытаясь вспомнить день
недели, но в голове плавали только цифры:
…понедельник?