Алексей Павликов – Чёрные орхидеи на могиле Эвридики (страница 3)

– Тише, — зашипели орхидеи хором. Их голоса звенели, как бьющееся стекло. – Тише, тише, тише…

Где-то в глубине виллы захлопнулась дверь. По лестнице застучали шаги – тяжёлые, мокрые, будто кто-то тащил за собой клубки корней. Грета улыбнулась, подняла пробирку с ухом и вылила содержимое на пол. Лужа вздыбилась, образуя руку, которая схватила Аннабель за щиколотку.

– Мама идёт, — сказала Грета, и стены засмеялись слизким смехом. – Она хочет посмотреть, как её удобрение цветёт.

Записка лежала на столе, будто вырезанная из её собственного дневника – «Не открывайте окна после заката». Буквы плясали, повторяя её почерк, но с завитками из чёрных нитей, словно корни проросли сквозь бумагу. Аннабель коснулась края, и страница зашевелилась, свернувшись в трубочку с хрустом ломающихся суставов.

– Твоя рука дрожит, – Грета вынырнула из тени, её пальцы скользнули по лепесткам орхидеи в вазе. В мутном отражении цветка вместо лица Аннабель плавало другое – морщинистое, с глазами Греты, но ртом, полным игольчатых зубов. – Почерк узнаёшь? Это ты написала. Через десять лет. Или… через десять минут.

Аннабель рванула руку, но бумага прилипла к коже, обжигая кислотным холодом. Чернила поползли по пальцам, превращаясь в татуировки: «не открывай не открывай не открывай».

– Это невозможно, – она протёрла лицо, и в ладонях остались крошечные споры, прорастающие в поры. – Я не писала…

Грета рассмеялась, и в смехе зазвенели осколки хрусталя из разбитой вазы.

– Ты ещё не начала, – она дунула на орхидею. Лепестки раскрылись, обнажив внутри зеркальце. В нём Аннабель увидела себя – седую, с кожей, покрытой узорами из грибницы, а за спиной – окно. На подоконнике сидела старуха, царапающая стёкла ногтями, длинными как проволока.

– Кто это?! – Аннабель швырнула зеркало, но оно зависло в воздухе, продолжая показывать старуху-близнеца. Её губы шевелились в унисон с Гретиными: «Ты. После того, как вилла переварит твои годы».

Потолок закапал. Капли падали на записку, растворяя буквы в синеватой слизи. Грета поймала одну на язык, закатила глаза:

– Она голодна. Хочет, чтобы ты открыла окно. Чтобы впустила… – Взгляд её скользнул к ставням. Дерево вздулось, как кожа под кипятком, и сквозь щели просочились пальцы – тонкие, костлявые, покрытые морскими ракушками.

Аннабель отпрянула. Воздух густел, липкий и сладкий, как гнилой мёд. Под ногами зашевелился паркет – доски приподнялись, обнажая глазные яблоки в щелях, следившие за каждым движением.

– Закройте это! – она замахнулась на ставни подсвечником, но бронза прилипла к ладони, обрастая плесневыми корнями.

– Ты уже открыла, – Грета указала на зеркало. В отражении старуха теперь стояла внутри комнаты, её платье сливалось с обоями, а пальцы впивались в стену, оставляя кровавые борозды. – Каждое окно здесь – дверь. И каждая дверь…

Ставни захлопнулись сами. Стекла треснули, и сквозь паутину трещин просочился чёрный дым с запахом сгоревших волос. Аннабель закашлялась, а Грета, улыбаясь, поднесла к её лицу лепесток:

– …это рот.

В дыму задвигались силуэты. Руки. Сотни рук, царапающих стекло изнутри. Орхидея в вазе завыла, её стебель изогнулся, выплёвывая клубок волос с прилипшей к нему запиской: «Не открывайте окна после заката. Не открывайте. Не».

– Они здесь, – прошептала старуха в зеркале, её голос скрипел, как ржавые петли. – Они всегда здесь. Под кожей дома.

Грета взяла Аннабель за подбородок, повернула к окну. В дыму теперь ясно виднелись лица – её матери, Эдуарда, Карлотты. Их рты были зашиты синеватой проволокой, а глаза… глазами вилла смотрела на неё всеми сразу.

– Выбор за тобой, – Грета вложила ей в руку ключ, холодный и скользкий, как рыбья чешуя. – Открыть окно… или стать им.

Ключ задвигался, выпустив щупальце из ржавчины. Аннабель вскрикнула. В зеркале старуха подняла руку – и на её запястье расцвела орхидея с подписью: «Аннабель, 2025».

Суп булькал в тарелке, выпуская пузыри, лопающиеся с хлюпающим звуком гниющих плодов. Грета поставила перед Аннойбель ложку – серебряную, но с зубцами, как у садовых вил. На дне тарелки плавали тёмные бутоны, раскрывающиеся при каждом движении жидкости, обнажая розоватые прожилки, похожие на капилляры.

– Семейный рецепт, — Грета провела ногтем по краю тарелки. Фарфор заскрипел, оставляя на ногте белую крошку, как измельчённые кости. – Добавляю корни с восточного крыла. Они ещё помнят вкус Карлотты.

Аннабель потянулась за ножом, но лезвие изогнулось, повернув зазубренный край к её запястью. Все вилки на столе дрогнули, зубцы скрипяще развернулись к её стулу, будто компас, указывающий на север.

– Почему они… – она отдернула руку, задев ложку. Металл впился в палец, оставив каплю крови, упавшую в суп. Жидкость забурлила, и бутоны раскрылись полностью, показав внутри крошечные жёлтые глаза.

Грета наклонилась, её тень слилась с узором на обоях – сплетением корней, душащих птиц с человеческими лицами.

– Столовые приборы здесь… вежливые, — она подцепила ложкой глазок из супа, поднесла к губам Аннабель. Тот замигал, выплёвывая чёрные зёрна, пахнущие формалином. – Они всегда поворачиваются к самому аппетитному блюду.

Стул под Аннойбель застонал, спинка впилась в лопатки осколками ракушек. Она попыталась встать, но ножки стула проросли в паркет, опутав её щиколотки тонкими побегами.

– Не вставай, — Грета налила себе суп. Жидкость стекала с половника густо, как сироп, оставляя на скатерти ожоги в форме листьев. – Это считается дурным тоном. Вилла может подумать, что её кухня тебе не по нраву.

В камине что-то зашипело. Пламя погасло, и из трубы выполз дым, сформировав руку с длинными ногтями, указывающую на Аннабель. Грета улыбнулась, облизав ложку:

– Видишь? Даже огонь голосует.

Аннабель ткнула вилкой в бутон. Тот взвыл – высоко, как ребёнок, – и из продырявленной плоти хлынула серая слизь, застывая на воздухе в нити, похожие на паутину.

– Что вы со мной делаете?! – она рванула скатерть. Тарелки зазвенели, но не упали – прилипли к столу, как присоски.

Грета подняла нож, медленно провела лезвием по предплечью. Кожа расступилась без крови, обнажив под ней спираль из сушёных лепестков.

– Кормим, — она бросила лепестки в суп. Глазки в бутонах расширились, зрачки сузились в щели. – Ты же хотела узнать, где твоя мать?

Потолок закапал. Капли падали в тарелку Аннабель, превращая суп в желеобразную массу, пульсирующую в такт её сердцебиению. Грета протянула руку, сжала её подбородок:

– Она здесь. В каждом бульоне. В каждой капле росы на окнах. Её ноготь впился в кожу, оставляя полумесяц из плесени. – Съешь. Стань частью меню.

Столовые приборы задвигались, ползвякая по скатерти. Ножи вонзились в дерево вокруг её тарелки, образовав клетку из лезвий. Вилки сомкнулись у горла, едва касаясь кожи, как нервы перед укусом.

– Кушай, — прошептала Грета, и в голосе её зазвучал хор – Карлотта, Эдуард, десятки других. – Или мы подадим тебя холодной.

В супе что-то зашевелилось. Из глазков полезли белые личинки, сующиеся в ложку. Аннабель зажмурилась. Где-то в доме захлопнулась дверь, и по коридору заскреблись корни, напевая колыбельную, которую мама пела ей в детстве.

Ложка звякнула о дно тарелки, высекая искру. Аннабель вытащила из гущи бутонов медную шестерёнку, покрытую чёрной слизью. Зубцы впились в пальцы, оставляя ожоги в форме полумесяцев, а на ладони остался след – как от прикосновения к раскалённому утюгу.

– Нашли сюрприз? – Грета выхватила тарелку так резко, что суп забрызгал скатерть. Жидкость зашипела, прожгла дыры, сквозь которые виднелись зубчатые шестерни, вращающиеся в толще стола. – Не вашего калибра, синьорина. Они ещё не готовы вас… перемолоть.

Аннабель вытерла губы, но металлический привкус остался – будто язык обложили ржавыми гвоздями. Она плюнула в салфетку, и та почернела, свернувшись в комок с проволочными усиками, шевелящимися как многоножки.

– Что это было? – голос её дрожал, смешиваясь с тиканьем за стенами. Не часы – ритмичные щелчки, словно вилла перемалывала кости в муку.

Грета бросила шестерёнку в рот, раздавила зубами. Хруст эхом отозвался в потолке, осыпая их медной стружкой.

– Закуска, — она выплюнула искорёженный металл на пол. Тот зашипел, прожёг паркет, и в дыре мелькнули латунные пружины, сжатые вокруг чего-то, похожего на позвоночник. – Вилла – часовой механизм. Карлотта – маятник, Эдуард – гиря… – Её пальцы сомкнулись на горле Аннабель, холодные как цепь. – А вы? Микролитражная пылинка, застрявшая в шестернях.

Воздух наполнился запахом смазки и гниющего мяса. Аннабель рванулась к двери, но ковёр под ногами ожил – нити сплелись в сетку из проволоки, впившейся в лодыжки. Грета засмеялась, подняв обгоревшую салфетку:

– Бесполезно. Вы уже внутри механизма. – Она развернула ткань, показав синеватую карту с pulsating veins вместо улиц. – Ваша кровь – масло для шестерёнок. Через час она загустеет… и вилла выплюнет кости.

На стене замигал свет. Люстра раскачивалась, отбрасывая тени, которые складывались в циферблат. Стрелки, выточенные из кости, показывали 11:59. Аннабель прижала ладонь к груди – под кожей что-то щёлкало, как заводная игрушка.

– Слышите? – Грета приложила ухо к её груди. – Это ваше сердце сбрасывает обороты. Скоро оно станет… деталью.